Наталья Точильникова – Царь нигилистов — 3 (страница 29)

— Угу! А у нас тогда какое число?

— Девятнадцатое? — предположил Никса.

— Именно.

— Все равно непонятно. Как православное Крещение может переехать с шестого на девятнадцатое?

— Элементарно, — сказал Саша. — Просто государство будет жить по Григорианскому календарю, а церковь по Юлианскому. Светским людям это не помешает: сначала отпразднуют Рождество с католиками, потом Новый год с государством, потом Рождество с православными, а потом Новый год по старому стилю. А после всего можно и православное Крещение. А чего ёлку снимать за десять дней до конца января? Пусть уж до февраля стоит. Пожары не так опасны, ибо гирлянды электрические. Зато у верующих Новый год будет приходиться на пост. Представляешь: все празднуют, а они постятся.

— Верующих будет так мало?

— Меньшинство. По крайней мере, тех, кто готов пожертвовать Новым годом. И эта коллизия, сам понимаешь, не будет прибавлять прихожан православным храмам.

— В длинных праздниках что-то есть, — сказал Никса. — Но Рождество после Нового года — это бред.

— Я тоже так думаю. Поэтому, когда мы будет переходить на Григорианский календарь надо бы церковь тоже на это пропереть.

— И когда мы будем на него переходить? — поинтересовался Никса.

— После того, как я продавлю метрическую систему и новую орфографию. Главу священного синода государь назначает?

— Святейшего. Да, обер-прокурора. И всех членов — тоже.

— В этом положительно что-то есть. Как ты думаешь, попы будут сильно возмущаться латинизацией путем уточнения календаря?

— Если будет решение Святейшего синода — вряд ли. Но недовольные найдутся, конечно.

Детский бал был устроен в той же золотой гостиной, где на Рождество стоял лес из ёлок. Теперь, когда деревья убрали, стали видны золотые стены, белые с золотом своды зала, изысканный наборный паркет и синие шторы на окнах.

В тяжелых люстрах и канделябрах у стен горели сотни свечей, зажигая позолоту и отражаясь в зеркале над камином.

Место Саши, естественно, оказалось за роялем. Бал открыли полонезом, который был, понятно, Шопена, а распорядительницей бала, понятно, бабинька.

После полонеза был менуэт, так что Саша со спокойной душой переместился из-за инструмента на стул у стены. Со своими танцевальными способностями смешить народ он не решился, хотя нимфетка Женя и бросала на него многообещающие взгляды, тут же быстренько отводя глаза.

Нимфетка Тина упоенно танцевала с Никсой большую часть танцев. Танцевала бы и все, но это считалось неприличным.

Вообще нимфеток здесь было целое созвездие: от двенадцати до пятнадцати лет. Шестнадцатилетняя уже считалась девицей на выданье, и ей полагалось выезжать на взрослые балы.

К своему удивлению Саша заметил среди гостей и несколько вполне совершеннолетних мужчин в сюртуках, мундирах и бакенбардах, причем не гувернеров и не отцов семейства.

Тем временем Женя Лейхтенбергская, видимо, окончательно отчаялаясь обратить на себя его высокое внимание и просто села на соседний стул.

— Саша, ты совсем не танцуешь? — спросила она.

— Я не умею, — признался Саша.

— Весной умел.

— Не то, чтобы совсем не умею, но по сравнению с Никсой — это ужас, ужас, ужас!

— Зато у тебя стихи такие…

— Стихи не мои.

— А все говорят, что твои.

— Все могут быть не правы. Был такой бард Михаил Щербаков.

— А «Город золотой»? Он не похож на остальные.

— Это вообще перевод со старофранцузского. И положен на средневековую музыку.

Нимфетка Жена посмотрела восхищенно. Почти как Тина на Никсу. Нимфеткам вообще мало надо.

— Будешь сегодня петь? — спросила она.

— Бабинька не любит гитару.

— А под фортепьяно? Говорят, ты пел «Марию».

— Было, да. У хозяйки надо спрашивать.

И он указал глазами на бибиньку.

— Кстати, а что делают взрослые господа на нашем детском балу?

— Выбирают будущих невест, — ответила Женя.

— Да? Что-то в этом не то.

Саша подумал, что в двадцать первом веке наверняка бы не поняли.

— А что в этом такого? — спросила Женя. — Говорят, Пушкин впервые увидел Натали Гончарову на таком детском балу.

Бал должен был кончиться около девяти вечера. В десять и позже начинались взрослые балы, и совершеннолетним гостям надо было успеть переехать с одного на другой.

Объявили котильон, традиционно последний танец. Саше понадобилась некоторая настойчивость для того, чтобы отбояриться от участия в котильоне, ибо это действо проходило под лозунгом «танцуют все!»

— Как это не умеешь? — спрашивала бибинька накануне. — Ничего сложного в этом нет.

— Зато у меня запланирован сюрприз, — пообещал Саша. — Как только танец кончится, после последнего звука оркестра.

— Что за сюрприз?

— Совершенно безопасный, — обнадежил Саша.

— Ну, ладно, — согласилась бабинька.

— А потом я могу сесть за рояль и что-нибудь спеть.

— «Город золотой», — сказал Александра Федоровна.

Саша прикинул, сможет ли он подобрать его на пианино. Ну, попробует.

— Можно еще «Марию», — предложил Саша.

Бабинька кивнула.

— Хорошо.

Перед котильоном дирижер бала и его помощники вынесли на шпагах разноцветные ленты и ленточки с бубенцами. Кавалеры разобрали ленты и раздали девочкам, которые надели их как перевязь через плечо. А ленточки с бубенцами юноши повязали избранницам на руки от кисти до локтя.

И начался танец, длинный, замысловатый, из многих фигур. Под звуки оркестра и звон бубенцов. Наконец, все встали в круг и пошли, взявшись за руки, слева направо. Никса оставил руку Тины, стоявшей слева от него, и повел всех за собой в центр круга, а Тина пошла вправо, ведя за собой свою часть гостей. И две цепочки танцующих начали закручиваться многослойной спиралью.

Потом, чудесным образом спираль распалась на отдельные пары и начался вальс.

Вот и последние звуки котильона. Хлопушки Саша припас заранее, накануне оставив их за шторой на подоконнике в количестве десяти штук.

Музыка затихла, Саша поднял хлопушку и дернул за веревку. Раздался оглушительный хлопок, струи конфетти взлетели к потолку и закружились над гостями.

Он окинул взглядом зал и оценил реакцию. Вроде понравилось.

Правда пара бумажек влетела в пламя свечей, вспыхнула и сгорела. Но, вроде, без последствий.

Ладно, будем знать. Значит, от огня подальше.

Взорвал еще одну хлопушку.