Наталья Точильникова – Царь нигилистов 2 (страница 30)

Ах, этот палач, этот подлец и паяц!

Никса нахмурился.

— Мне прекратить? — спросил Саша.

— Нет, я хочу до конца дослушать.

— Я просто подумал, что это же абстрактно, про власть вообще, не сказано же про кого.

— Мелодия хорошая, — сказал Николай. — Продолжай.

Саша продолжил:

Брось! Он ни хулы, ни похвалы не достоин. Да, он на коне, только не стоит спешить. Он не Бонапарт, он даже вовсе не воин, Он — лишь человек, что же он волен решить?

Никса стерпел. На «невозмутимом, как Юпитер, одиноком трубаче» даже заулыбался.

И Саша пропел:

Я ни от чего, ни от кого не завишу. Встань, делай как я, ни от кого не завись!

— Гм… — сказал Никса.

И Саша сделал паузу.

— Все? — спросил брат. — Это конец?

— Нет.

— Так заканчивай, если начал.

Саша кивнул и допел:

И, что бы ни плёл, куда бы ни вёл воевода, Жди, сколько воды, сколько беды утечёт. Знай, всё победят только лишь честь и свобода. Да, только они, всё остальное — не в счёт…

— Концовка хорошая, — сказал Никса, отпивая дымящийся чай.

— Можно?

— Я еще не решил. Давай еще раз.

Саша исполнил на бис.

— Саш, не надо это петь, — выдал Николай экспертное заключение.

— Цензура — зло, — сказал Саша.

— Тираны они такие, — усмехнулся Никса.

— Знаешь, есть теория, что внешнее давление только помогает литературе, чем темнее годы — тем выше ее полет. Так вот: это полная ерунда!

— Дедушку многие ругают за цензуру, но ведь Пушкин, Лермонтов, Гоголь…

— Лучшие вещи Пушкина «Колокол» напечатал.

— Не лучшие, просто самые крамольные. А «Ревизора» дедушка отстоял, он был на грани запрета.

— Угу! Царю пришлось вмешиваться.

— При папá свободнее.

— И вот сейчас будет бум! Не три автора — целая россыпь шедевров.

— Ты сам согласился на мою цензуру.

— Я не против твоей цензуры, я против цензуры вообще.

Сашу всегда удивляло, почему наибольшая концентрация шедевров Серебряного века приходиться буквально на три года: 1905-1907-й. И вдруг стало совершенно понятно. Манифест же! 17 октября. Свобода!

Казалось бы, какая связь между манифестом и «Жирафом» или «Незнакомкой». Куда уж аполитичнее! А самая прямая: просто другое состояние души.

Еще что-то появлялось до 1917-го, несмотря на некоторый откат назад в политике: «Бессонница, Гомер…», «В ресторане».

А в 1918-м большевики все закатали под асфальт, уже в январе закрыв больше сотни газет. И кончился Серебряный век.

— Ладно, — сказал Саша. — Как скажешь. А то я надеялся, что ты мне на трубе подыграешь. У тебя твой корнет здесь?

— Нет, в Сосновом доме, но я могу за ним послать.

— Тебе не полезно сейчас, наверное. Когда выздоровеешь.

— Я прекрасно себя чувствую.

— Может, тогда отменим вечеринку?

— Это почему?

— Потому что у нее цель чисто медицинская.

— Не отменим. Чтобы уж наверняка.

Корнет прибыл в течение часа.

Он представлял собой свернутую несколько раз медную трубу с клапанами и пистонами. И был, пожалуй, красив.

Никса попытался наиграть что-то военное. И обошелся без кашля, что несколько успокаивало.

— Знаешь, — сказал Саша. — Я вспомнил классную мелодию без слов, может цензура пропустит.

И напел начало из «The Final countdawn»:

— Ту-ту-ту! Ту! Ту-ту-ту! Ту-ту-ту-ту!

Никса довольно неуверенно и не без фальши, но повторил. Прозвучало не так конечно, как на синтезаторе, но тоже ничего.

— А что за мелодия? — спросил он.

— Шведская, кажется. Про Рагнарёк.

Низкие тона корнета очень хорошо подходили к этой версии.

Николай попробовал еще раз, а на третий исполнил вполне терпимо. Но закашлялся.

— Все баста! — сказал Саша. — Глинтвейн тебе, а не корнет.