Наталья Точильникова – Царь нигилистов 2 (страница 12)
— Александр Александрович! — перебил Зиновьев. — Нам пора идти.
— Когда у меня будут дети, я не буду запрещать им слушать интеллектуальные разговоры хоть до утра, потому что это гораздо полезнее сна, — заметил Саша.
— Вы в основном говорите, а не слушаете, — сказал гувернер.
— Говорить тоже полезно, — возразил Саша, — чтобы учиться формулировать свои мысли, совершенствовать ораторское искусство и развивать уверенность в себе.
— Вам ее надо развивать? — поинтересовался Зиновьев. — Куда уж!
— Николай Васильевич, великие князья могут переночевать здесь, во дворце, — предложила Елена Павловна.
Саша посмотрел на нее с благодарностью.
— Это очень любезно с вашей стороны, Ваше Императорское Высочество, — сказал Зиновьев. — Но у меня есть определенные обязанности, я не могу покидать моих воспитанников.
— Вы можете остаться с ними, — предложила Елена Павловна.
— Мне кажется, что было бы неудобно так обременять вас, — возразил Зиновьев. — Покорнейше прошу прощения, но для нас и так уже слишком поздно.
— Покорнейше прошу прощения, но есть такое замечательное русское слово «самодур», — заметил Саша.
Никса прыснул со смеху.
Зиновьев гневно посмотрел на Сашу, потом на Никсу и начал подниматься с места.
Брат встал вслед за ним.
— Елена Павловна, мы в высшей степени благодарны вам за приглашение, — вздохнул Никса, — но…
Он развел руками.
И позвал брата.
— Саша!
Саша и не думал вставать.
— Не стоит того, — сказал Никса.
— Если мне портят вечер, я хотя бы должен понимать за что, почему, и в чем великая цель, — заметил Саша.
— Государю вряд ли понравится, если мы останемся здесь на ночь, — объяснил Зиновьев.
— Ладно, — сказал Саша, — я переживу. А гитара в чем провинилась? Она дама нежная, к путешествиям не приученная, ехала в душном вагоне в смраде от паровоза. Тряслась в дороге, рискуя испортить настройку струн. Без чехла! И главное, зачем? Хотя бы одну песню!
— Новая? — спросил Никса.
— Ага! — кивнул Саша.
— Николай Васильевич, вы позволите? — спросила Елена Павловна.
— Хорошо, — смирился Зиновьев. — Но только одну. И только ради вас, Ваше Высочество.
Саша чуть отодвинулся от стола, поставил гитару на колено, немного поправил настройку.
«Прощальная 3» была одной из его любимых песен Щербакова.
И он начал петь:
Последовали аплодисменты, даже не очень жидкие.
— Саша, можешь еще раз? — попросила Елена Павловна.
Зиновьев возражать не стал, может и его зацепило?
И Саша спел на бис.
Кажется, зацепило Никсу, судя по восхищенному выражению светло-голубых глаз.
«Песня написана в 1988-м, — думал Саша. — Ну, откуда он знал!»
Саша встал. Удостоился объятий Елены Павловны, и они с братом под конвоем Зиновьева направились к дверям. Мадам Мишель вышла их провожать.
Уже прохладно, в чистом небе — тонкий серп луны, неровно горит газ в фонаре у входа, и этот девятнадцатый век, Михайловский дворец и милое вольнодумное общество Елены Павловны кажется тихой гаванью по сравнению с ужасами, цинизмом и преступлениями 21-го века.
— Саша, в следующий четверг у меня будет Евграф Петрович Ковалевский, — пообещала Елена Павловна. — Возможно, тебе будет интересно.
— Министр образования, — подсказал Никса.
— Еще бы! — сказал Саша.
— Он еще начальник цензурного ведомства, — заметил Зиновьев.
— Да? — усмехнулся Саша. — Значит, не будем говорить об отмене цензуры, он же сам себя не отменит, для него будет другой проект. Как раз за неделю набросаю.
— Физико-математические школы? — спросила Елена Павловна.