Наталья Точильникова – Список обреченных (страница 65)

— Я сам ее люблю. Вот сметана.

Всю дорогу до Центра Дамир сдерживался, чтобы не разрыдаться. Тесный, душный автозак, и всем не кайфово. Народ уже знал, пытался поддержать, подбодрить, пожать руку. Но тяжело было даже благодарить. Он только кивал в ответ.

Есть не хотелось совсем.

— Дамир, я принес успокоительное, — сказал Штерн. — Медынцев разрешил.

— Он еще что-то решает?

— Уже недолго. Передает дела Волкову.

— А, Волков! Еще один мерзавец…

Штерн открыл долму, распаковал пластиковую вилку.

— Вам только кажется, что не хочется есть. Вы очень устали.

Дамир молчал и кусал губы.

— Вы не сдерживайтесь, — сказал Штерн. — Плачьте. Я же не товарищ по скамье подсудимых или автозаку, пред которым надо изображать героизм. Я врач.

— Олег Николаевич, — с трудом выговорил Дамир. — Очень вас прошу: уходите. И не надо никаких таблеток.

Штерн вздохнул, наскоро сделал чай.

Положил на салфетку две маленьких белых таблетки без упаковки.

— Можете выбросить, но лучше выпить. Хоть поспите.

Вызвал охрану.

В замке проскрежетал ключ, поворачиваясь дважды. Дверь приоткрылась, и Штерн вышел из камеры.

Разница во времени между Веной и Москвой два часа. Когда в Военном суде в Москве запросили сроки подсудимым, в Вене было восемь вечера.

Женя напросился к Андрею на чай.

— Да, залетай, — сказал Альбицкий. — Обсудим последние события.

Кирилл уже был там.

Солнце клонилось к закату и зажигало оранжевым окна мансарды на другой стороне улицы. В комнате сгущались сумерки, и Андрей включил свет.

Зашумел чайник.

Женя подошел к столу, встал напротив майора, опираясь на спинку стула.

— Мы будем ждать, когда его расстреляют? — спросил он.

Кирилл вздохнул.

— Мы внесли ее в список, — сказал Альбицкий. — Зайди на сайт.

Женя сел, зашел с телефона.

— И где?

— Посмотри раздел: «Ведется следствие».

— А, нашел. Бондарь Елена Сергеевна. Андрей, ну, какое следствие! Все ясно до предела.

— Ничего не ясно, — возразил Андрей. — Мы понятия не имеем, на каком крючке она висит.

— Детей у нее в заложники захватили? Мужа пытают? Не верю!

— Проверим, — сказал майор.

— Я тоже не очень верю, — заметил Альбицкий. — Скорее всего, просто приехала девушка из провинции в Москву и идет по головам, завоевывая столицу. Может, квартиру посулили, может, премию, может должность. Но мы не должны им уподобляться, Жень. Нам не все равно, кого казнить.

— Она запросила смертную казнь для парня, про которого совершенно точно знает, что он невиновен! — сказал Женя. — Что тут еще обсуждать?

— Ну, во-первых, приговора еще не было, — сказал Андрей. — Суд может не утвердить смертную казнь. И тогда она сволочь, конечно, но не для нашего списка.

— Я считаю, что акция должна быть до решения суда, — сказал Женя. — Тогда судья подумает, какой выносить приговор.

— Смеешься? — спросил майор. — Остались выступления адвокатов. Это один-два дня. Ничего не успеем подготовить.

— И оснований пока недостаточно, — отрезал Альбицкий. — Будет еще апелляция, потом кассация. На пару месяцев точно этой судебной волокиты. Время есть.

— Она так краснела, когда читала, — усмехнулся Кирилл.

— И что мне до ее стыда? — поинтересовался Женя. — Это что-то меняет? Стыдно ей! А потом, когда ее будем судить мы, эта тварь переобуется в воздухе и будет рассказывать, как она не хотела, как ей было тяжело, как и ее заставили и как она себя изнасиловала.

— Будет, — сказал Альбицкий. — Если доживет.

Адвокаты выступали в понедельник. Дамир даже немного воспрянул духом. Приятно с утра до вечера слушать, как тебе спокойно, умно и аргументированно доказывают, что ты невиновен. Он готов был подписаться под каждым словом. И мечтал заменить судью на Константиного, или Левиева, или хотя бы Ставицкого.

Выступления адвокатов транслировали оппозиционные СМИ. Вечером Штерн показал ему трансляцию. Таблетки его Дамир выбросил в мусор просто из принципа, но ночью заснуть не смог. И две следующие ночи — тоже. Так что половину выступлений проспал, привалившись к стене «аквариума».

На этот раз вместо долмы был борщ в такой же ресторанной упаковке и цыплячья ножка на второе. Было немного легче, и Дамир поел.

— Спасибо, Олег Николаевич. Но мне бы немного свободы и еще немного жизни.

— Бондарь внесли в список Лиги, — тихо сказал Штерн.

— Я, видимо, тоже в каком-то списке. Как бы мне из него выписаться?

Олег вздохнул.

— Все равно передайте Альбицкому мою благодарность, — добавил Дамир.

Во вторник были последние слова подсудимых.

— Я не жалею, что состоял в Лиге, — сказал Ян. — Они единственные дают хотя бы надежду на справедливость. Но ни к одному из убийств я не причастен.

— Я непричастен к убийству прокурора, — сказал Гена Дудко. — И ничего об этом не знаю.

— Здесь много было сказано о моей невиновности в убийствах, и я не буду повторять аргументы адвокатов. К убийствам я не имею никакого отношения. Комментарий о «смелых ребятах» я писал и никогда этого не отрицал. И, если бы не остальные обвинения, я бы, наверное, сейчас каялся, убийц же похвалил — ничего хорошего. Вопрос только в том, насколько правильно посадить человека на семь лет за неосторожное и необдуманное слово. Да, я понимаю, что не суд законы пишет.

Но потом меня пытали, заставили признаться в убийствах, сфальсифицировали карту. И все несколько изменилось. Сначала была злость на Лигу, их же преступления на меня повесили, если бы они не убили Анжелику Синепал, и ко мне бы не было претензий. Но не они же вешали! Альбицкий сразу сказал, что я не при чем. Наша власть его не услышала, но все равно, спасибо.

А потом было выступление Жени Соболева. Я его видел. Не буду говорить ни как, ни, кто показал, но я его видел. Я тогда так обрадовался, я думал, что меня тут же отпустят. Ну, как? Найден же реальный убийца. Парень сам признался, все рассказал, готов сдаться. Я был ему благодарен безмерно. Но наша власть и его не услышала или не захотела услышать. И в моей жизни ничего не изменилось.

Потом, уже здесь, на суде, выступил Медынцев, психолог, который подделывал заключение. Я помню его выступление по телевизору, когда он говорил о моей виновности, опустив глава. И помню его выступление здесь, когда он решился сказать правду. Не знаю, почему решился. Может быть, и из-за страха перед Лигой. Но вы, Ваша Честь, вы же опытный человек, вы рассматривали сотни дел, и я не сомневаюсь, что вы умеете отличать правду от лжи. И для вас также очевидно, как и для меня, что именно здесь, на суде, Медынцев сказал правду.

Мне говорили, что приказ идет с самого верха, и здесь никто ничего не решает, кроме национального лидера. Я не верю, что он не в курсе дела и не следит за процессом. И хочу обратиться к нему. Господин президент, зачем я вам? Зачем вам моя жизнь?

Я не из Лиги. Я написал глупость, наверное, вы считаете, что за это можно убить?

Я не пытаюсь разжалобить, я просто хочу понять.

Уважаемый суд, теперь вам. Я прошу оправдать меня по всем эпизодам убийств и по статье об участии в террористической организации. Относительно оправдания терроризма, как скажете. На ваше усмотрение.

Перед приговором судья объявил перерыв до четверга, для подготовки решения.

Для Дамира это вылилось еще в две бессонные ночи.

Середина июня. Раннее утро. Еще холодно. Четверг.