Наталья Тимошенко – Игра с огнём (страница 19)
– Общество формируют люди, – продолжила учительница. – Каждый отдельный человек в том числе. Да, возможно, сейчас странной среди всех остальных выгляжу я, но если кто-нибудь еще последует моему примеру, потом еще и еще, странными будут выглядеть уже те, кто вам тыкает. Только в наших силах изменить общество, если оно нам не нравится.
Она накинула Яне на голову полотенце и аккуратно завернула в него влажные волосы.
– Садитесь на стул.
Яна послушно забралась на высокий стул, глядя теперь на учительницу в отражении большого зеркала.
– Вам сложно здесь? – решилась спросить она.
Елизавета Николаевна пожала плечами, продолжая возиться с ее волосами.
– Везде сложно. Дело не в месте.
– А вы в Чехии где жили?
Лизка поймала ее взгляд в зеркале, и на мгновение Яне показалось, что она посчитала вопрос неуместным и отвечать не станет, но она ответила:
– В Праге.
– А моя мама в Карловых Варах.
Елизавета Николаевна снова посмотрела на нее, теперь задержав взгляд немного дольше.
– В самом деле? А почему вы с отцом здесь?
Пришла очередь Яны неопределенно пожимать плечами. Она почти ни с кем не говорила об этом. С папой они предпочитали не касаться болезненной темы. В первые годы, когда Яна только переехала к нему, он молчал, как ей казалось, потому что не хотел тревожить ее воспоминания, а затем начинал злиться, как только она заводила разговор о маме и о том, что хочет переехать к ней. Еще говорила с Алисой, но тоже давно, когда девочки только знакомились и лучше узнавали друг друга. С тех пор прошло несколько лет, и Алисе эта тема стала неинтересной.
– Они с папой давно развелись, а мама снова вышла замуж. Я переехала к папе, пока она там устраивается. Сначала она хотела сразу меня забрать, но потом решила, что мне сначала нужно лучше выучить язык, иначе будет сложно.
Елизавета Николаевна, которая в этот момент намазывала краску отдельно на каждую прядь и аккуратно прихватывала ее заколкой, чтобы не путалась с остальными волосами, остановилась и посмотрела на Яну в зеркале. В ее глазах было какое-то странное выражение, которое Яне никак не удавалось идентифицировать.
– Вы поэтому ходите на факультатив? – наконец спросила она.
Яна кивнула.
– А что будет с вашим отцом, когда вы уедете?
Яна опустила глаза, принявшись рассматривать темно-синюю, почти черную плитку на полу. Она думала об этом. В последнее время все чаще. И ей казалось, что отец злится именно поэтому, стоит ей упомянуть маму.
– Я очень люблю папу, – тихо призналась она. – Мы, конечно, иногда ругаемся, он слишком сильно меня опекает, но и делает очень много. Знаете, он ведь дом перестроил ради меня. Раньше у нас было, как у всех: туалет на улице и холодная вода в тазике, он сам построил ванную, теперь у нас всегда есть горячая вода, не нужно бегать на улицу. Перенес свою мастерскую в сарай, чтобы в доме не воняло краской. Заботится обо мне, как умеет. Но я не выбирала переехать сюда. Он сам решил, что хочет жить здесь. А я не хочу. Почему я сама не могу решать, где мне жить?
Она подняла голову и с вызовом посмотрела на отражение Елизаветы Николаевны, готовясь защищать свою точку зрения. Однако делать этого не пришлось. Учительница кивнула и снова вернулась к ее волосам.
– Да, вы правы. Каждый человек вправе решать сам. И никто не должен ему указывать.
– А почему вы сюда переехали?
– Примерно по той же причине, что вы хотите уехать: мои родители увезли меня в Прагу, когда мне было пять. Они были спортсменами, и их пригласили работать в Чехию. Я тоже не выбирала свое место жительства, но обстоятельства сложились так, что мне пришлось вернуться в Россию, и я выбрала это место. Здесь, как минимум, не пришлось покупать жилье. В этой квартире когда-то жила моя бабушка, затем она по наследству перешла моим родителям, а потом – мне.
Упоминание наследства дало Яне понять, что родители Елизаветы Николаевны мертвы, но она не стала ничего спрашивать.
– Значит, вы местная? А мы как-то с ребятами гадали, как вы вообще узнали про наш город.
– Не то чтобы местная… Мои родители уехали отсюда очень давно, еще до моего рождения, и, честно говоря, я не помню, чтобы когда-то приезжала сюда, но иногда, во время прогулок или утренних пробежек, какие-то места кажутся мне знакомыми. Даже если я сотни раз ходила мимо, бывает остановлюсь, и внезапно вспоминаю, как давно-давно уже ходила здесь. Как дежа вю, понимаете?
Яна не понимала, но на всякий случай кивнула.
– Возможно, вы все-таки приезжали к бабушке, просто не помните.
– Возможно, – согласилась Елизавета Николаевна. – Честно говоря, я вообще почти не помню жизни в России, могла забыть и поездки сюда.
Они еще о чем-то болтали, пока Елизавета Николаевна расправлялась с ее волосами, а когда работа была окончена, она посмотрела на часы, засекая время.
– Итак, у нас есть время выпить по чашке чая. Я как раз на выходных в Алексеевске купила вкусные конфеты. Вы едите конфеты?
Яна, конечно же, ела. К ее собственному удивлению, по прошествии часа дома у своей учительницы она совсем перестала смущаться и внезапно поняла, что Елизавета Николаевна на самом деле страшно молода. И хоть в ней все еще чувствовалась строгость и некоторая отчужденность, Яне стало понятно, что это просто черта характера, а не манера держать себя с учениками.
Она много и интересно рассказывала о Чехии, так что Яне еще сильнее захотелось переехать туда; говорила, что много лет занималась синхронным плаваньем, рассказывала всякие интересные вещи о соревнованиях. Яна, в свою очередь, делилась деталями жизни здесь, воспоминаниями о том, как жила в Санкт-Петербурге, и мечтами о переезде к маме в Карловы Вары. В последнем случае Элиза – Яне уже даже в мыслях не хотелось обижать ее, называя Лизкой, но и на строгую Елизавету Николаевну она почти не тянула – почему-то хмурила лоб, и тонкие брови цвета темной карамели чуть-чуть сходились ближе на переносице.
Наконец пришло время смывать краску, и они снова отправились в ванную. Когда черная вода, стекающая с волос и исчезающая в сливе, стала прозрачной, Элиза тщательно отжала их и замотала в полотенце.
– На мой взгляд, получилось отлично, – признала она, вытаскивая из шкафчика фен. – Сейчас высушим и проверим.
Однако проверить ей не удалось, поскольку в гостиной зазвонил телефон. Элиза сунула Яне в руки фен, а сама вышла из ванной, прикрыв дверь. Вернулась буквально минуту спустя, и Яна сразу почувствовала перемену в ее настроении: только что веселая и смешная Элиза снова превратилась в строгую и холодную Елизавету Николаевну.
– Что-то случилось? – испуганно спросила Яна.
– Боюсь, я вынуждена вас оставить. Мне срочно нужно в школу.
– Это, наверное, по поводу убийства Марины Петровны…
Елизавета Николаевна посмотрела на нее с еще большим испугом.
– Что?
Яна смутилась. Отец же велел ей никому не говорить! Впрочем, наверняка скоро и так все узнают, зачем еще Елизавету Николаевну вызывают в школу в такое время? Да и просто городок настолько мал, что здесь невозможно скрыть хоть что-то, тем более убийство.
– Ее нашли вчера вечером, – призналась Яна. – Мне папа сказал.
Елизавета Николаевна кивнула, казалось, уже даже не услышав последней фразы.
– Что ж, тогда сушите волосы, а мне пора идти. Дверь захлопывается снаружи без ключа.
От осознания того, что останется в чужой квартире одна, Яна покраснела и смутилась еще больше. Почему-то показалось, что ей будет неловко и страшно, как будто она влезла сюда без спросу. Она соскочила с высокого стула и положила фен на столешницу возле раковины.
– Я пойду с вами, дома досушу.
– Не говорите ерунды, – строго велела Елизавета Николаевна. Таким тоном она обычно поправляла ошибки учеников: не раздраженно, не насмешливо, ровно, почти равнодушно. – На улице холодно, с мокрой головой вы заболеете. Мне бы не хотелось, чтобы ваш отец отчитывал меня за это.
Не дожидаясь ее ответа, Элиза вышла из ванной, а Яна снова взяла фен в руки. К тому моменту, как длинные, теперь еще и ровно покрашенные черные волосы стали сухими и удивительно шелковистыми после какого-то бальзама или кондиционера, в квартире стояла уже полная тишина. Яна не стала прятать фен в шкафчик, откуда его вытащила Элиза, просто положила на столешницу, аккуратно свернув шнур и даже несколько раз его поправив, чтобы лежал ровно и симметрично. Папа, увидев это, был бы доволен. Он всегда ругал ее за разбросанные вещи, но Яна не хотела нарушать болезненно-идеальный, на ее взгляд, порядок в этой квартире.
Она вышла в гостиную и остановилась у двери, оглядываясь по сторонам. В присутствии Элизы она стеснялась пялиться на обстановку, зато теперь могла нормально рассмотреть ее. Как она и думала, все вещи здесь были новыми. Наверное, хозяйка квартиры купила все, когда заселялась, ничего не оставила от старой жизни. Интересно только, откуда у нее такие деньги? Возможно, осталось хорошее наследство? Яна искренне считала, что все, кто живут за границей, богаты, хоть фильмы, книги и личный опыт утверждали обратное. Мама вот даже подарки ей почти не присылает, не говоря уже о том, чтобы позвать ее на каникулы. Раньше она говорила, что Яна еще слишком мала для путешествий, хотя теперь это казалось странным. Почему ее не мог отвезти папа? Не так уж он и занят, работает на себя, в офис не ходит. Вполне мог бы выделить день-два на то, чтобы отвезти дочь в Чехию, погостить к маме. Да и потом, пять лет назад она, значит, была достаточно взрослой, чтобы мама посадила ее на самолет и отправила к отцу одну?