Наталья Суханова – Подкидыш (страница 10)

—  Ты заходил в детскую? — спросила как-то вечером папу мама. — Как они только живут в этом запахе? По-моему, у них пахнет всем, даже сапожным кремом!

—  Ничего, пусть развиваются,— сказал, не отрываясь от газеты, папа.

Глеб долго думал над феноменальным поведением Заври. А потом сказал маме, что хочет сам сходить за продуктами, голбасы он, которую велела взять мама, правда, не купил — зато принес несколько тюбиков с пастой-сыром. Конечно же, Завря с огромным удовольствием высосал сыр. Лиля хотела уже выбросить тюбик, но Глеб остановил ее. Он провел ряд опытов. Наливал воду в тюбик — Завря не пил ее. Насыпал в тюбик муки — Завря муку выплевывал. Потом Глеб размеши­вал в воде муку, пока не получалась паста, и напихивал в тюбик — Завря съедал эту «пасту» с завидным аппетитом.

Братья и сестра занялись опытами всерьез. Чего только не превращали они в пасту: яички и манную кашу, суп и мясо, пудру и детскую присыпку. Завря ел всё. Животик его раздул­ся, и он, продолжая быстро бегать по комнате, придерживал живот маленькими руками. Ивасик уже страдал. Он прекра­тил опыты угрозой, что все расскажет маме и папе, если они не прекратят напичкивать всем подряд Заврю.

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Он оказался воистину всеядным. Всеядным, но не всякоядным. Он мог есть все, что угодно, но только из тюбика!

И ведь он рос. Рос и умнел.

Все мысли братьев и сестры были заняты Заврей. И они не заметили, как над ними сгустились тучи.

Должны были бы, конечно, понимать, что, если уж начали плохо учиться, к ним станут приглядываться, мама начнет расспрашивать в школе и у знакомых, не замечают ли они у ее детей каких-нибудь нездоровых наклонностей. Так и полу­чилось. И тут раскрылось то, о чем они уже совершенно за­были.

—  Лиля, где твои ручки? — спросила однажды вечером мама.

—  Вот,— протянула вперед руки Лиля.

Но мама даже не улыбнулась.

—  Ты собираешься поступать в торговое училище или открывать капиталистическое предприятие? — Голос у мамы дрожал. — Неужели, — продолжала мама, — ты совершенно не ценишь наших подарков?

Лиля не выдержала:

—  Как же не ценю? Я продавала по самым высоким це­нам!

—  Разве дело только в деньгах? Я думала, ты умная де­вочка. Ведь эти ручки... мы выбирали, ловили, привозили откуда только могли. Я всегда знала, что ты фантазерка. Но я думала, ты добрая, отзывчивая девочка. Неужели тебе этот спектакль дороже нашего уважения и нашей любви?

Лиля молчала, опустив голову, и мама удивилась, какое упрямое, не соглашающееся лицо было у дочери.

—  Мама, не сердись на нее, мы после тебе все объясним, — попробовал заступиться за Лилю Глеб.

—  А я не только на нее сержусь,— сказала мама, глядя холодными глазами и на Глеба.— Это ведь ты, кажется, гово­рил, что потерял деньги на кремы. А между тем вы завалили тюбиками из-под кремов весь мусорный ящик, не так ли? Как ты это объяснишь?

— 

Я не могу объяснить, — пробормотал Глеб.

—  А я считала, ты все на свете можешь объяснить,— ска­зала с печальной иронией мама.— Но ведь и в самом деле, всего труднее объяснить вранье, особенно маме, которая, если бы вы ее попросили, сама дала бы деньги на кремы или что там вам нужно...

—  Мамочка, — начал было Вова.

Но мама и на него взглянула так, словно не узнавала его:

—  А ты, оказывается, попрошайничаешь, милостыню про­сишь, «ради бога». И даже в милиции успел побывать, как по­стыдный попрошайка. Господи, что же с вами творится, дети! Ведь раньше, глядя на вас, мои знакомые говорили: «Вот что значит большая, дружная семья!» А теперь говорят: «Нет уж, с теперешними детьми дай бог одного-двух воспитать!»

—  Нас осуждают, а сами говорят «дай бог», — пробормо­тал обиженный Вова.

—  Я... я тоже просил милостыню, но я не скажу зачем, — выпалил Ивасик.

—  Дожила, — молвила мама и пошла к дверям. Но от по­рога обернулась и крикнула с возмущенными слезами: — Они еще и свистят маме вслед! Гадкие дети! Как только не стыд­но! Прекратите сейчас же! В доме не свистят даже такие дети, как вы!

Но свистели-то не они. Свистел из-под дивана Завря.

СПИРАНТО

Завря рос, и громче становился его голос. Впрочем, не го­лос — голоса у него как раз не было. Завря шипел, свистел и скрипел. И, чтобы скрыть его присутствие в доме, теперь постоянно шипели, свистели и скрипели Глеб, Ивасик, Вова и Лиля.

—  Что за ужас! — сказала мама.— Папа, что с ними тво­рится? То они побираются, то лгут, то торгуют, а теперь еще и шипят, как змеи. Я этого не вынесу!

«Пусть развиваются»,— хотел сказать папа, но опомнился и обратился к детям:

—  Объясните мне, что все это значит!

—  Мы записались в кружок, как его... этого... аспиранто, — сказал, запинаясь, Глеб.

—  Во-первых, «эсперанто», а не «аспиранто», — сказал, осуждающе качая головой, папа. — Тебе-то, как будущему уче­ному, следовало бы знать. «Эсперанто» — международный язык. Что касается «аспиранто»... А ну-ка возьми, дорогой, энциклопедический словарь и посмотри оба слова.

И, сделав знак братьям и сестре, чтобы они шумели, заглушая Заврю, Глеб поплелся к полке, на которой стоял энцик­лопедический словарь.

—  «Эсперанто, — бубнил он, — искусственный... язык... на

лексике... спирант... фрикативный согласный звук. — И вдруг закричал: — Так вот же, этим мы и занимаемся! Щелевые согласные: «С»!, «3»! «Ф»! «X»! Эсперанто — это уже старо, папочка. А вот спиранто — это такой язык, такой язык! Но я тебе о нем после следующего занятия расскажу!

Конечно, в последующие дни Глеб вел себя, как началь­ник. Лиля, Ивасик и Вова шипели, свистели, хрипели, фыр­чали, кормили Заврю, скрывали его, а Глеб сидел себе, обло­жившись книжками о разных языках. Но ведь ему и в самом деле нужно было рассказать папе о том языке, который они вместе с Заврей только что придумали. И младшие терпели — а что еще оставалось им делать!

Зато ровно через неделю Глеб «выдал». Он прочел папе, самому папе, целую лекцию о языках. Не о каких-нибудь там английском, французском или хотя бы даже японском — это, заявил Глеб, обыкновенные голосовые языки. Глеб рассказал о таких языках, про которые, наверное, и папа никогда не слышал. Например, про язык шепота — маленькие черные люди на нем говорят, и еще племя с острова, где выращи­вают знаменитый чай.

— Подумаешь, язык — я тоже могу шепотом! — заявил Вова.

Но Глеб не обратил на замечание Вовы никакого внима­ния. Он ведь был только в самом начале своей лекции о ред­костных языках. О языке жестовом — когда руками разгова­ривают. О языке прикосновений — им говорят меж собой сле­поглухонемые. Есть, сказал он, языки музыкальные — ноты в нем обозначают буквы. Есть языки щелкающие и свистовые. Свистит, например, человек в долине, свистит да и свистит себе. А на горе человек тоже начинает свистеть. Никаких слов на таком расстоянии не услышать, а свист они оба слы­шат прекрасно. Вот, поговорили, и человек внизу вдруг пошел в другую сторону, потому что тот,. с горы, свистом сказал ему: «Не ходи туда — там дорога завалена камнями. Возвра­тись и иди по другой дороге». Или щелкающие языки — на нем бушмены в Африке разговаривают. Папа, если бы даже захотел, не мог бы ничего сказать на таком языке, потомучто мы привыкли говорить на выдохе, а бушмены щелкают на вдохе.

—  Прекрасно, мой сын,— сказал прочувствованно папа. — Но зачем это все вам? Не едете же вы с экспедицией в Африку?

—  Дело не в Африке, папа,— сказал, покачав головой Глеб.— Дело в том, что если бы у людей не существовал язык жестов, которым говорят друг с другом глухонемые, то мы не смогли бы говорить с обезьянами.

Младшие братья даже рты раскрыли.

—  А... зачем нам разговаривать с обезьянами? — расте­рялся даже папа.

Глеб укоризненно взглянул на него:

—  Но, папа, уже прошло время, когда смотрели на при­роду и даже на животных как на нечто неодушевленное, ко­торым нечего нам сказать.

—  Да-да, — кивнул растерянно папа.

—  А потом, пойми, папа, мы ведь не знаем, с какими ино­планетянами встретимся. Возможно, у них будет голосовой аппарат, как у шимпанзе — трубка с постоянным диаметром, так что количество звуков, которые они могут произнести, будет очень ограничено, и тогда, вероятнее всего, они будут пользоваться, скажем, языком жестов. А возможно, их го­лосовой аппарат будет так устроен, что им будет доступнее язык музыки или язык свистов. Древние ящеры, кстати ска­зать, шипели и свистели, и, если бы от них произошли ра­зумные...

—  Так, значит... — начал с расширенными глазами Ивасик, но Глеб не дал ему закончить.

—  Так что, — сказал Глеб громче, чтобы заглушить воз­можные слова рассеянно-задумчивого Ивасика,— так что, папа, неизвестно еще, на каком языке будут говорить инопла­нетяне...

—  Ты, значит, думаешь, — заговорил и Вова, и на этот раз Глеб уже не выдержал и толкнул его с одной стороны, а с другой стороны ткнула Вову Лиля. Хорошо хоть, папа и мама, обескураженные речью Глеба, ничего не заметили.

—  В каком же кружке вы занимаетесь своим, э-э... спи- ранто? — спросил, откашлявшись, папа.

—  В... в биологическом,— запнувшись, ответил Глеб.

—  Все четверо занимаетесь? — спросила тоскливо мама, которой почему-то не нравились шипение и свист.

—  Я, я не записался! — не выдержал Вова маминой тоски.

—  Пусть развиваются,— сказал обреченно папа.