Наталья Способина – И приведут дороги (страница 61)

Я хмыкнула и отвела взгляд, понимая, что велика вероятность того, что Всемила должна была это знать. Молчание Добронеги казалось красноречивым. К счастью, мое смятение не продлилось долго. Дверь в наши покои широко распахнулась, и на пороге появилась одна из девчонок, помогавших нам в бане. Она ничего не сказала, лишь широко улыбнулась и сделала рукой жест, который мог означать что угодно. Добронега встала и, потрепав ее по голове, произнесла:

– Спасибо, Симушка.

Девочка улыбнулась еще шире и побежала прочь, ничего не ответив.

– Странная она, – сказала я, на что Добронега, которая уже успела выйти за порог комнаты, резко остановилась и обернулась:

– Она просто не говорит.

– Как не говорит? – удивилась я. – Она же в княжеском доме прислуживает, здесь ведь гости бывают. Как же она с ними…

Я стушевалась под пристальным взглядом Добронеги. И ведь не объяснишь ей теперь, что я не хотела оскорбить немую девочку. Просто удивилась тому, что она прислуживает гостям. Добронега же проговорила:

– В этом доме всем рады да всех привечают, – и, уверенно миновав проходную комнату, толкнула дверь.

Я последовала за ней, даже не спросив, откуда она знает дорогу. Я шла, глядя в спину Добронеги, и думала, что в этот раз действительно сморозила глупость. Почему меня удивила немая девочка, если сын князя сам увечен? Наверное, Милонега таким образом дает понять, что физический недостаток не преграда для нормальной жизни. Я почувствовала симпатию к матери Миролюба, хотя первое впечатление все еще давало о себе знать. В целом она мне все же скорее не нравилась.

В этот раз стол в обеденной был накрыт и выглядел так, будто ожидался огромный пир. Мужчин все еще не было, служанок тоже. Лишь одна Милонега сидела в высоком резном кресле, стоявшем чуть поодаль от стола.

– Как отдохнули? – с улыбкой спросила она, впрочем, улыбка эта снова мне не понравилась, и симпатия, зародившаяся было после разговора о немой девочке, тут же испарилась.

– Спасибо, отдых был добрым, – также с улыбкой ответила Добронега.

– Присядем. – Милонега тяжело встала со своего кресла, опираясь рукой о резную ручку, и указала Добронеге на скамью, стоявшую вдоль стены у окна. Добронега послушно присела, и Милонега опустилась рядом с ней, причем двигалась она с трудом.

Я осталась неловко стоять, не будучи уверенной, что предложение присесть относится и ко мне тоже. Однако Милонега тут же махнула рукой, небрежным жестом указав на свободное место на скамье. Я присела рядом с Добронегой и инстинктивно отодвинулась как можно дальше от них обеих, очутившись почти на самом крае.

Милонега оперлась ладонью о колено и наклонилась вперед, с улыбкой глядя то на меня, то на Добронегу, а я вдруг подумала, что, несмотря на ее красоту, впечатление она производит все же неприятное – слишком властная, на мой взгляд. Впрочем, может быть, я была необъективна.

– Ну наконец, приехали, – вдруг произнесла Милонега. – Выросла как Всемилка, – добавила она, посмотрев на Добронегу.

Мать Радима кивнула и, протянув руку, коснулась моих заледеневших пальцев. Я была благодарна Добронеге за эту молчаливую поддержку. К счастью, женщины завели обычный вежливый разговор о погоде, о здоровье, о семьях, а я сидела, все так же сжимая руку Добронеги, и очень-очень хотела, чтобы пришел Миролюб. Почему-то казалось, что он сумеет разрядить обстановку.

Речь зашла об отце Радима. При упоминании его имени тон Милонеги изменился, и в нем почувствовались настоящие симпатия и уважение. Я тут же вспомнила о том, что именно Всеслав спас маленького Миролюба.

– Бывает же так: Всемила совсем на отца непохожа, – вдруг сказала Милонега, как мне показалось, совсем не к месту.

Добронега села еще ровнее, однако, когда она заговорила, в голосе ее слышалась улыбка:

– Бывает так, что дитя лишь на мать похоже. Твоя Желана тому пример.

Отчего-то замечание заставило Милонегу холодно улыбнуться. Я невольно нахмурилась, пытаясь понять, чем эти слова могли рассердить Милонегу, но тут наконец дверь в обеденный зал отворилась, и вошел Миролюб. При этом ему пришлось изрядно пригнуться. Я улыбнулась, подумав, что княжичу приходится кланяться в собственном доме.

Миролюб сверкнул улыбкой, подошел к нам и опустился перед матерью на одно колено. Он взял протянутую ею руку и, склонившись, прижался к ней лбом. Жест вышел удивительно трогательным и совершенно не протокольным. Свободная рука Милонеги тут же привычно зарылась в волосы сына, как раз в том месте, где чужеродно выделялась белая прядь. Я бросила быстрый взгляд на Милонегу. На ее лбу пролегла складка. Видно, эта прядь каждый раз отбрасывала ее мысли в тот страшный день, когда ей вернули изувеченного ребенка.

Мгновение распалось, Миролюб вскинул голову и снова улыбнулся. Потом оглядел нашу компанию, так, словно, войдя в комнату, заметил только мать, и вопросительно приподнял брови:

– А где Злата?

– В своих покоях. Она к обеду не выйдет, пусть отдыхает, – сказала Милонега, и тут я окончательно почувствовала себя в гостях и поняла, что Добронега непременно должна почувствовать это тоже. Мы в чужом доме, в чужом городе, и здесь придется жить по чужим правилам.

Миролюб легко встал, оглянулся на накрытый стол, ловко подцепил какую-то ягоду с большого блюда и, подбросив ее в воздух, поймал ртом.

– Пойду к ней схожу. – Он направился к двери.

Я с удивлением следила за ним, пытаясь осознать, что я только что увидела. Все-таки тот Миролюб, который приезжал в Свирь, и этот, домашний, расслабленный, были двумя абсолютно разными людьми.

– Обед ведь уже подали! – крикнула вслед Милонега.

– Вернусь еще до прихода князя, – раздалось из соседней комнаты.

– Красивый у меня сын вырос, – вдруг сказала Милонега и посмотрела на меня.

– Очень, – подтвердила я очевидный факт.

– Люб он тебе? – будто невзначай спросила Милонега.

Я почувствовала, что уши начинают гореть и от них жар распространяется по щекам. Что я могла ответить на это? С какой целью устраивался этот допрос? И уместно ли здесь признаваться в своей симпатии к мужчине?

– Ну, что ты молчишь? – спросила Милонега, глядя на меня вроде бы с улыбкой, но так, что мне немедленно захотелось тоже пойти проведать Злату.

– Люб, – пробормотала я, едва не подавившись этим коротким словом.

– Это хорошо, коли люб, – закончила Милонега и вдруг хлопнула в ладоши.

Тут же в комнату вошла молодая девушка. Княгиня приказала ей разлить напитки и повела рукой, приглашая нас к столу.

Я вскочила с лавки, Добронега степенно встала, однако к столу ни она, ни я не пошли. Я – потому что Добронега осталась стоять на месте, а она – по неведомой мне причине. Тут как раз вернулся Миролюб и смущенно пояснил:

– Не успел.

Вслед за ним в комнату вошел князь. Только тут я поняла, что каким-то образом Добронега уловила приближение князя, потому и не спешила к столу, ожидая появление хозяина дома.

Единственным человеком в этой комнате, рядом с которым мне хотелось бы сидеть за столом, была Добронега. Я очень надеялась, что меня не посадят между ней и кем-то еще. Мне даже не хотелось сейчас сидеть с Миролюбом, потому что вопрос о том, люб он мне или не люб, до сих пор заставлял нервно ежиться. Впервые в жизни я чувствовала себя так, будто нахожусь под микроскопом, и если раньше казалось, что неуютнее всего мне в обществе князя, то сейчас его супруга дала ему огромную фору в моих глазах.

К счастью, нас рассадили так, что я оказалась самой крайней. Рядом со мной сидела Добронега, рядом с ней Милонега, за Милонегой князь, а Миролюб – по правую руку от князя. Я ожидала, что за столом будет неловкая тишина, но Милонега завела разговор о Свири, стала рассказывать о свирских псах, которые все никак не приживаются в Каменице, точно напасть какая с ними происходит, и что дольше всех прожил ее любимец по имени Волчок. Разговор, на мой взгляд, был нелепым, однако в нем приняли участие все, кроме меня. Миролюб даже продемонстрировал запястье, где был виден уже поблекший след внушительных зубов – память, которую оставил после себя покойный Волчок. Я чувствовала себя до жути неловко и изо всех сил надеялась, что в будущем мне удастся избегать подобных трапез. В конце концов, скажусь больной. Я тоже дорогу перенесла, тоже могу зачихать и закашлять.

Когда держать лицо стало совсем невыносимо, я попыталась поймать взгляд Миролюба, которого, как назло, было плохо видно из-за князя. В какой-то момент он точно почувствовал мои метания и, выпрямившись, посмотрел на меня поверх сидевших между нами, вопросительно приподняв брови. Я отклонилась чуть назад, чтобы он меня видел, и скорчила жалобную мину. Мне очень хотелось уйти. Миролюб в ответ изобразил что-то среднее между сожалением и извинением, из чего я сделала вывод, что протокол есть протокол и обед придется высидеть до конца. Что при этом имел в виду сам Миролюб, оставалось загадкой. Единственным, что скрасило этот обед, были безумно вкусные пирожки, блюдо с которыми стояло как раз рядом со мной. Не знаю, что подумала Милонега, но ела я исключительно их, несмотря на попытки сновавших туда-сюда девочек подсунуть мне то утиную ножку, то запеченную щуку.

Наконец пытка обедом закончилась, Милонега извинилась и, опершись на руку сына, отправилась отдыхать. Ситуация не слишком улучшилась, поскольку князь, повернувшись, задержался долгим взглядом на Добронеге, и я сразу почувствовала себя лишней.