Наталья Способина – И не прервется род (страница 68)

Миролюб, стоявший на берегу, задумчиво смотрел на стены Свири. Кажется, его совсем не интересовали стрелы. Впрочем, если ему верить, он и с другого берега прекрасно их видел. Не то что я.

– Что у тебя случилось? – спросила я, заглядывая ему в лицо.

– Здесь везде уши, – тут же откликнулся он.

– На Лысой горе?

– Ветер слова далеко разносит. Разве что в лес зайти. Недалеко.

Я оглянулась на Свирь. Ни у ворот, ни на стене по-прежнему не было охраны. Впрочем, Миролюб сказал, что гору прочесали с псами.

– Пойдем, – решилась я.

Мимолетно мелькнула мысль, что этой же дорогой бежала Всемила с человеком, в которого была влюблена, чтобы встретить в лесу свою смерть. Отчего-то мне стало жутко. Миролюб заметил, что я поежилась, и нахмурился.

– Застыла!

Я помотала головой. Вдруг захотелось рассказать ему про Всемилу, но я не могла. Поэтому просто еще раз оглянулась на Свирь и пошла за ним в лес. Альгидрас ведь сказал, что все сегодня будет хорошо. Значит, и беспокоиться не о чем.

Скажи мне, кто друг твой, – я все о тебе пойму. Пойму всю беспечность твою и наивно-детскую веру, Пойму и ни взглядом единым, ни словом не обвиню За то, что был слеп там, где должен был видеть первым. Мне ли судить тех, кого предавали не раз? Кто я такой, чтобы требовать жадно и мести, и крови? Если б лишь разумом жил в этом мире каждый из нас, В нем было бы слишком много страданий и боли.

Глава 24

Стоило нам войти под сень деревьев, как Миролюб заговорил:

– Хванец и савоец сказали вчера, что точно знают, будто у князя нет сына. Четыре дочери есть. А сына нет. Это в каких-то их свитках тоже записано. Свитки эти. Все в них записано.

В голосе Миролюба звучала досада.

– Но это же нелепо! – воскликнула я. – Откуда они могут знать, что их свитки не врут? В этих свитках, поди, так написано, что это может быть что угодно. Это как рисунок, что ты нарисовал, помнишь? Горислав еще принялся мне его пояснять.

Я невольно вздохнула, вспомнив Горислава, с его неиссякаемыми шутками.

– Свитки – это не мои царапины.

– Ты так в них веришь?

– Верю, – устало произнес Миролюб, даже не добавив привычное «ясно солнышко». Мне вдруг пришло в голову, что он, подобно Альгидрасу, ни разу не назвал меня наедине Всемилой. И Алвар ни разу не назвал. Но долго этой странности удивляться мне не пришлось, потому что Миролюб неожиданно произнес:

– Я не сын князя.

Я понимала, к чему велся этот разговор, но все равно невольно поежилась от безысходности, которая прозвучала в его голосе. Мне захотелось сказать, что это не имеет значения. Радогость был Улебу сыном, Всемилу Добронега считала дочерью. Какая разница, кто родил? Но было ли это верным, если речь шла о княжеской семье?

– А есть что-то кроме свитков?

– Мать… Милонега, – поправил он сам себя, – всегда души во мне не чаяла. Будто я был родным, понимаешь?

– Погоди! Ты не только не сын Любиму, ты и Милонеге не сын? – удивилась я, и больше всего оттого, что Миролюб настолько мне доверяет.

– Если верить свиткам, никто из нас не знал матерей, потому что те пришли в мир, дабы родить нас, и все.

– Погоди, – вновь заговорила я. – Но тогда у тебя тоже должна быть Сила. Разве нет? – а сама я подумала, что не вижу Миролюба так, как других, зато мне всегда удавалось улавливать тень его эмоций. Не так ярко, как с Альгидрасом или Алваром, но все же…

– А у тебя есть? – вдруг ответил он вопросом на вопрос, застав меня врасплох.

Я замешкалась с ответом, и Миролюб сам пришел мне на помощь.

– Ты ведь никого не видела на лодье Будимира. Сама ведь после говорила, что не было никаких кваров. Просто ты знала, что будет. Так?

Я невольно обхватила плечи, почувствовав себя очень неуютно под пристальным взглядом княжича.

– Можешь не говорить ничего – сам знаю.

Но я все равно кивнула, подтверждая его правоту.

– Вот и у меня Сила, – задумчиво проговорил он, отводя ветку от тропки и поднимая ее над моей головой.

– Какая?

– Меня ни стрела, ни клинок не берут, – произнес Миролюб. – Я слов на пластине прочесть не мог – сама знаешь: по-кварски не обучен. Но я еще смолоду заметил: точно после плена того ничто меня не брало. Мать порой, как умом светла была, говорила, что она своим разумом за то заплатила. И я даже верил. И сейчас верю. Может, не только разумом, но и им тоже. Уж сколько раз убить меня пытались – вспомнить страшно. Да все втуне.

– Может, и правда оберег хранит? – неуверенно предположила я, а взгляд обернувшегося Миролюба зацепился за мою бусину.

– Хванец свою отдал? – буднично спросил он.

Я на миг коснулась бусины и запахнула шаль, пряча ее от посторонних глаз.

– Не знаю, – ответила я, сообразив, что даже не подумала о том, что Альгидрас отдал мне свой оберег.

А ведь, скорее всего, так и было, потому что вряд ли у него в последние недели нашлось достаточно времени для такой кропотливой работы.

– И что ты будешь делать теперь, когда узнал? – перевела я тему.

Миролюб пожал плечами:

– А что теперь сделаешь?

– Будимир подтвердил? – спросила я.

Миролюб кивнул, а потом добавил:

– Моим отцом был Светозар, брат князя. Он погиб пятнадцати весен от роду.

– Вот почему вы так похожи! – воскликнула я.

– Откуда знаешь?

Мое сердце екнуло. Миролюб своим пониманием и добрым отношением довел до того, что я почти не следила за тем, что говорю.

– Добронега сказывала. Или еще кто. Не помню.

– Да. Отец… князь тоже сказывал. Еще сказывал, что Светозар девушку любил. После его смерти ее в княжеский дом забрали. Вроде как в память о брате. Да только забрали, верно, потому что сына ждала.

– А что с ней потом стало?

– А никто не помнит, – горько усмехнулся Миролюб.

– Даже Будимир?

– Сказал, что померла. А как и когда, не помнит. Так что у меня все как у хванца.

– Мне жаль. Зато тебя стрелы да мечи стороной обходят, – попыталась пошутить я. – А почему ты сказал, что у князя четыре дочери? У тебя ведь пять сестер.

– Желана не дочь князя. Она… Будимиру дочь.