Наталья Способина – И не прервется род (страница 51)

С тех пор смотреть на мелкого стало еще тяжелее. В груди все заходилось от смеси страха и жалости, но Алвар терпел, потому что все наконец обрело смысл. Он свыкся с правдой, просто теперь стал следить за собой еще строже: соглашаться во всем с братом Сумираном, исправно доказывать брату Ансгару, что Сила под контролем, смеяться и шутить с братьями и не оставаться в одиночестве. Потому что одному стало совсем невыносимо: знание давило на грудь, требовало поделиться с мелким, что-то придумать, найти выход. Брат Сумиран говорил, что пророчества всегда сбываются, но брат Кемал однажды сказал, что каждый миг мы меняем то, что предначертано. Кому верить? Как понять, где правда? Алвар не знал. Оттого и старался выглядеть беззаботным да веселым, жадно слушая все, что говорили старые учителя.

Как-то ночью он почуял странное: словно Огонь касается чего-то, что не принадлежит ему, однако признает, подчиняясь воле того, кто ведет обряд. Чувство было едва различимо, точно все свершалось далеко. Тогда Алвар едва не выбежал из кельи прямо посреди ночи. Отчего-то его это встревожило.

Утром все было как обычно. Он пришел в молельную залу, привычно отыскал взглядом встрепанную макушку, да так и застыл, потому что в мелком хванце, еще вчера девственно чистом и равно открытом всем стихиям, тлел маленький, едва различимый огонек. Не успев подумать о том, что делает, Алвар двинулся на этот огонек, чувствуя, как его Сила тянется туда, касается чужой, изучает, привыкает.

Мелкий нервно обернулся и скользнул сердитым взглядом. Выглядел он больным, точно ночь не спал. Алвар нахмурился и отправился на свое место в другой конец зала, понимая, что предания могут сбываться не полностью. А это значит, прав был брат Кемал: мы сами меняем судьбу. Но для этого нужно быть рядом с мелким паршивцем и уберечь его от беды. Вот только как приручить хванца?

Алвар уже было совсем отчаялся, но судьба сделала нежданный подарок. Он шел с чтений с братьями Фаримом и Сабиром, когда посреди коридора точно из-под земли вынырнул хванец и громко окликнул его по имени. Будь Алвар один, он, верно, отозвался бы на звонкий окрик. Но при других не мог – отчего-то он не хотел, чтобы брат Сумиран видел, что их с мелким хванцем может что-то объединять, хотя прямого запрета от брата Сумирана не было. Алвар сделал вид, что не расслышал, хотя сердце заполошно заколотилось и Огонь едва наружу не вырвался. Фарим с Сабиром загоготали над хванцем, и Алвар поспешил увести их из коридора, а после полночи лежал и думал о том, окликнул ли мальчишка его потому, что сам хотел, или же Огонь в нем потянулся к Алвару?

На следующее утро Алвар сидел в трапезной и чувствовал на себе взгляд хванца. Обычно все было наоборот, но сегодня Алвар упорно не поднимал глаз от своей тарелки, слушая брата Сабира и отчаянно желая, чтобы мелкий прекратил пялиться, потому что от этого хотелось улыбаться, а брат Сабир рассказывал что-то грустное. Когда Алвар приблизился к выходу из трапезной, хванец вдруг слетел со своего места, точно его подпихнул кто, и вцепился мертвой хваткой в рукав Алвара. Огонь внутри едва ползалы не спалил – еле сдержать удалось. Сам же Алвар лишь посмотрел на тонкие пальцы, скомкавшие грубую ткань, потом на лицо мелкого и вдруг понял, что в первый раз смотрит на него открыто. Тот стоял красный как рак. Видно, долго с силами собирался. Алвар не мог ума приложить, что ему нужно. Хотел уже увести его из трапезной по-тихому и потолковать в коридоре, но брат Кемал гаркнул: «Альгар!» – и хванец, подскочив, отцепился, а потом его и вовсе увели. Верно, опять наказали.

К концу седмицы из разговоров учителей Алвар узнал, что мелкий хванец был в монастыре не один, а с дедом. Правда, из тех же разговоров стало понятно, что дед к богам отошел, – и Алвара снова скрутило проклятой жалостью. Следующие несколько дней он хванца не видел, а когда тот наконец появился, выглядел таким несчастным, что Огонь в Алваре так и рванул вперед. Алвар даже несколько шагов успел к мальчишке сделать, пока не опомнился и не поспешил поскорее прочь. Всю ночь потом ворочался без сна, и было ему то жарко, то жестко, хотя всю жизнь прожил в этой келье и до того момента ни на что не жаловался. Да только как тут успокоиться, когда Огонь внутри гудит и все мысли только о том, как бы хванца утешить, чтобы тот перестал выглядеть выброшенной на берег рыбешкой?!

Через несколько дней мелкий вновь сам набросился на Алвара в коридоре, стал что-то требовать, куда-то тянуть. Алвар, не ожидавший того, даже не сразу понял, что случилось. Чувствовал только, как затихло в нем пламя, когда холодные тонкие пальцы вцепились в его запястье, и вместе с этим в душу вдруг хлынуло что-то новое. Алвар сперва не понял ничего, просто разозлился на Огонь за то, что тот его предал, попытался руку из цепких пальцев выдрать, да только хванец, даром что на вид заморыш, вдруг подножку поставил, отчего оба кубарем покатились по каменному полу. Алвар еще успел подумать, что ему пятнадцать, он на пять зим старше, на голову выше, а вот поди ты – машет кулаками, как деревенский мальчишка, а в висках стучит от азарта, злости и почему-то обиды. Хванец ощутимо ткнул его острым локтем в бок, Алвар перехватил трепыхающееся тело, с силой прижал его к полу и разом опомнился. Мелкий был тонким – не пойми в чем душа держалась. Ему же сломать что-нибудь ненароком ничего не стоит, вот будет делов. Еще Алвар вдруг понял, что за всю свою жизнь никогда ни с кем не дрался. Даже в голову не приходило. И вот на тебе.

– Стой! – строго прикрикнул он на попытавшегося вырваться хванца, по-прежнему не выпуская из захвата тощее тельце. – Давай, что ли, словами поговорим? Мы же не рыбы безмолвные.

Хванец перестал трепыхаться и, вывернув шею, прошипел:

– Пусти и слезь!

Прозвучало так, будто он приказ отдал. Алвар усмехнулся и, выпустив острые локти, откатился в сторону и встал. Хванец вскочил быстро, как лесной кот. Дышал трудно и смотрел как на врага.

– Ты чего хотел-то? – Алвар с трудом сохранял строгое лицо.

Отчего-то снова, как недавно в трапезной, хотелось улыбаться, несмотря на то что из рассеченной губы сочилась кровь.

– Что за письмена в зале на старокварском? – глядя исподлобья, требовательно спросил хванец.

Сердце пропустило удар, и улыбаться расхотелось. Алвар даже не обратил внимания на неуместный тон мальчишки. В голове заполошно билось: «Откуда он может знать этот язык? Отчего спрашивает?» Тут же на ум пришли строки из легенды. Мелкий вправду должен был стать последним в роду. Пророчество о нем. В этом больше не было сомнений. И хоть Алвар давно о том догадывался, но отчего-то именно в эту минуту захотелось взвыть. Но он не мог себе этого позволить, потому посмотрел в серые глаза и спокойно спросил:

– Где ты видел? Покажи.

Так началась новая жизнь, и она оказалась еще труднее старой, потому что Огонь в Алваре ликовал, плясал, дразнил и что-то неведомое, доселе снисходившее до него лишь рядом со Священной чашей, прочно поселилось в груди. Мелкий вдруг заполнил собой все вокруг; и вышло это у него так просто, что Алвар только диву давался, не понимая, как же мог жить до этого и оставаться в уме. А еще Алвар выяснил, что стоило ему коснуться мелкого – неважно, случайно ли, намеренно, – как его едва не сбивало с ног странной волной азарта, нетерпения, обиды, настороженности, недоверия и безграничного восхищения. Сперва Алвар думал, что это его Огонь так играет, а потом понял, что Огонь в нем не просто признал хванца, он слился с тем огоньком, что едва тлел где-то в глубине мелкого, и стал неведомо как доносить до него все, что чувствует мальчишка. Так Алвар узнал, каково это – жить одному в чужом монастыре, сносить обиды от тех, кто старше, тосковать по дому, рваться в бескрайнее море. Но самое главное, не появись здесь младший сын старосты хванов, Алвар никогда бы не узнал, что чью-то душу может затапливать безграничным восхищением, теплом и благодарностью просто потому, что он, Алвар, рядом.

Жизнь в монастыре текла своим чередом. Они выбирались ночью тайком и бродили по коридорам, в которые не дозволялось ходить. Как думал мелкий, искали знаки на старокварском. На деле же находили гнезда летучих мышей, припрятанные старшими братьями запасы сладостей, но чаще неприятности на свои головы. Стоило попасться – обоим всыпали плетей. Алвару каждый раз хотелось выгородить мелкого, потому что каждый удар на спину того еще больнее, чем на свою, приходился. Он на всю жизнь запомнил самое первое их наказание и тощую мальчишескую спину, исполосованную плетью. И хоть видел, что брат Кемал, жалея хванца, прикладывался вполсилы, Огонь в Алваре три плети спалил, пока брат Ансгар не пришел да не пообещал, что им обоим еще больше влетит, если Алвар дурить не перестанет.

Сам Алвар по-прежнему делал все, чтобы до хванца не дошел даже отголосок предания об острове хванов. Впрочем, однажды все же пришлось сказать малую часть «из рода выйдет один и пойдет по пути, указанному Святыней, до заката дней», потому что тот умудрился где-то услышать, что есть предание о хванском острове, и стал требовать с Алвара обещание провести его в подземелье к свиткам. Алвару пришлось соврать, что сходит сам и после расскажет. Придумать что-то вместо пророчества у него язык не повернулся, да и настоящее всегда от простых строк отличишь. От истинного внутри все дрожит. Так и у мелкого от того отрывка задрожало. Алвар это всем собой почувствовал, потому что мелкий вцепился в его плечо, требуя повторить, и потекли чужие (хотя разве чужие теперь?) чувства по его венам, подгоняемые загудевшим в тревоге Огнем.