Наталья Сорокоумова – Арикона, или Властелины Преисподней (страница 20)
– Кто? – опешил Клайм, отодвигаясь.
– Та… В черном… Которая забрала Ника…
– Старик, у Ника был сердечный приступ. Вскрытие показало…
Том усмехнулся недобро. Руки, сложенные на груди, напряглись и побелели.
– Нет, – протянул он, оскалясь. – Не приступ. Я был рядом. Она сказала – приду, жди. Я жду. Она пришла?
Клайм кашлянул и оглянулся на других в палате.
– Что ты видел, друг? – шепотом спросил он.
Том сел в кровати и подвинул свое лицо поближе к Клайму.
– Я скажу тебе, что видел, – напряженным голосом ответил он едва слышно. – Была гроза. Дождь лил. Мы вышли почти сразу за тобой… И шли почти следом за тобой. Пьяные были – не скрою, еле на ногах стояли. От грозы был такой грохот – мы друг друга не слышали… Как будто небо падало на землю…
– Ну? – нервно поторопил Клайм, съеживаясь внутренне.
– А потом – вдруг эта чертова собака! Откуда не возьмись – шасть, под ноги Нику!… Конечно, он пнул ее хорошенько, чтобы в другой раз неповадно было…
– Собака? – переспросил Клайм, чувствуя, как начинают шевелиться у него волосы на голове.
– Уродливая такая псина, – Том опять усмехнулся. – Ник-то ее пнул, да на ногах не удержался, плюхнулся на землю, и я рядом – за руки ведь держались… Поднимаю голову, стоит – она… Я тогда чуть не умер…
– Да кто – она? – чуть не крикнул Клайм, потея.
– Дьявол… Черная вся, одежда кожаная, блестит от воды, а волосы сухие, и лицо. Глаза горят, будто адское пламя отражают. Наклонилась над Ником и говорит: нам пора… Спокойно так говорит, словно в дом приглашает… А Ник вдруг как заорет: пошла прочь, пошла!… Я, говорит, душу свою у бога отмолил, свечки в церкви ставил, и падре меня благословил… Через его, говорит, благословение, ни один черт меня коснуться не посмеет!… А она…
Том задохнулся от видений и разинул рот. Клайм схватил его плечи и встряхнул.
– Говори, – злобно прошипел он. – Говори, пьяница проклятая!
– Она взяла его за руку! – закричал Том и посинел весь. Хватанул ртом воздуха и замахал руками. Глаза полезли из орбит…
– Помогите… – слабо вскрикнул Клайм. – Ох, помогите…
Заверещал кто-то из больных, и сразу же в палату ворвались санитары. Один – со шприцем наизготовку. Хрипящего и беснующегося Тома скрутили, запеленали в одеяло, как ребенка, воткнули иглу в руку. Клайм отступал к двери, пятясь.
– Чертов пес! – плевался через зубы Том. – Чертов пес приходит с ней!… Она заберет тебя!… – и понес настоящую околесицу под действием успокоительного: – Берегись лохматых! Ударишь – сгниешь в аду, никто не вспомнит и имени твоего! Греши не во славу бога – во славу дьявола, и будешь пощажен!… Она приходит ко всем, кто сражается!…
Он вопил все неразборчивее и тише, на губах растянулись нитки слюны. Санитары уложили его в постель, заботливо укрыли и прикрыли окно, чтобы не дуло. Остальные больные тупо взирали на картину сумасшествия, и крутили носами.
На слабых ногах Клайм выполз в коридор…
Глава 13
«…И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец. Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. И не войдет в него ничто нечистое, и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни…»
В этот вечер опять была гроза. И на следующее утро. И еще несколько дней подряд. Клайм сидел дома и уныло смотрел на падающую с неба воду. Уже неделю он был трезв, и все думал, думал, пытаясь понять, что же тревожит его, что не дает покоя.
Хлопнула входная дверь. Пришла жена. Поставила тяжелые сумки возле порога, и всхлипнула.
– Чего там еще? – недовольно спросил Клайм.
– Том умер, – сказала печально жена. – Ночью, в больнице. Разрыв сердца.
Клайм прыжком выскочил в коридор и ухватился за косяк, чтобы не упасть – так ослабели колени.
– Чего? – прохрипел он.
– Жену его встретила. Она вернулась сегодня утром, похороны подготовить. Сказала, Том оставил тебе записку, – и она протянула ему измятый клочок бумаги. Он схватил его негнущейся рукой. Коряво и неровно на серой бумажке с масляными пятнами (котлеты в нее заворачивали, что ли?) Том нацарапал: «Чертов пес в покое нас не оставит. Не трогай его. Погибнешь. Она пройдет мимо, не заметит. Я его застрелил, а он встал…»
Клайм рухнул в кресло. Дождь на улице стал затихать.
– Ну, что там? – спросила жена.
– Так, прощальное письмо, – ответил он, выдавливая слова. И вдруг схватил плащ и опрометью бросился в сад, к поленице.
Брошенная им тетрадь Мика лежала на земле, дождь бил в поленицу и почти не замочил бумагу. Клайм раскрыл тетрадь на последней странице…
«28 июня. Она – вербовщик. Ищет души. Никакой сделки – она берет тебя, когда ты готов. Как пирог из духовки. Застрелил ее собаку – кровь из нее так и брызнула… Упала, завизжала, задергалась. Лежала на земле, как мертвая, не дышала. Потом открыла глаза – они у нее красные, как огонь. Встала, порычала на меня и ушла через сад к реке. Потом пришла она. Зовет…»
– Дядя Клайм, – сказал девичий голос у него за спиной.
Ноги подогнулись сами собой. Клайм хватился за поленицу, дрова съехали и посыпались на него сверху, стуча по голове. Потемнело в глазах. Сквозь серый туман склонилась над ним черная фигура…
Нашлись-таки силы совладать со страхом. Он сложил пальцы и крестом отмахнулся от видения.
– Не надо меня разочаровывать, – сказала девушка. – Не будь идиотом.
Он рывком сел на земле. Бешено колотилось сердце, дрожала каждая клеточка. Она сидела на кучке дров – эта «племянница» Мика, вся в черном: черные кожаные брюки в обтяжку, кожаные корсет, кожаный браслет на руке, высокие черные ботинки на шнуровке… Темные волосы высветлены перышками, глаза пристально смотрит из-под дугообразных, словно удивленных, бровей.
Черно-белый, грязнючий пес сидел рядом с ней и дышал, вывесив розовый влажный язык.
– Что ты так трепыхаешься? – спросила она насмешливо. – Есть чего бояться? Грехи твои тяжкие?
– Ты ведь дьявол! – хотел крикнуть Клайм, но вместо этого сумел только прошептать.
– Всего лишь один из демонов, – шутливо поклонилась она. – Но работаю я на Лорда, это верно.
– Ты убила Мика? Тома? Николаса?
– Убила? – спокойно переспросила она, вынимая сигарету из пачки, и не спеша закуривая. Он зачарованно смотрел на струйки ароматного дыма, потянувшиеся к мокрым ветвям яблони. – Они сами убили себя. Своими страхами. Своими покаяниями. Нет греха сильнее, чем раскаянье. Если сделал что-то нехорошее – имей в себе храбрость держаться молодцом.
– Тебе нужны наши души? – пролепетал Клайм, сотрясаясь. Пес громко и со вкусом зевнул, показав острые клыки. Она положила ему на голову тонкую руку и почесала высокий лоб.
– Я гурман, – сообщила Арикона. – И Лорд гурман. Кого попало он не возьмет.
– Мик – не кто попало? – спросил Клайм.
– О, это хороший экземпляр. Он убивал, а потом жестоко каялся. Снова убивал – и снова каялся. Ему казалось, что он очень сильно виновен, но судья виновным его не признавал. Он убил женщину – у нее остался маленький ребенок. Ребенок проклял Мика. Мик в драке вонзил в друга нож, в самое сердце. У друга осталась жена с пятью маленькими ребятами на руках. Она прокляла Мика. И вот пришло время платить. Его душа – отличный товар. Тяжелые грехи, которые мучили его сильнее, чем всех его жертв вместе взятых. Он страдал. А душа в страдании совершенствуется – лакомый кусочек для ада. Кроме того, он пытался застрелить мою собаку. Я этого не прощаю.
– А Николас? – сглотнул Клайм. Арикона поерзала на дровах, подтянула ногу и оперлась локтем о коленку.
– Николас на приисках воровал золото у товарищей. Многие работали там, чтобы прокормить семью. Детей кормили. У него не было никого, и он воровал. А на вырученные деньги нанимал рабочих и заставлял их работать на себя день и ночь. Платил гроши, требовал тысячи. Рабочие его прокляли. Он очень каялся, когда постарел. И он пинал мою собаку.
– Том?
– Том – просто старый дурак. Это очень плохо – жить дураком, умирать дураком. Он знал все о Мике и Николасе, обо всех их делах, даже принимал участие в махинациях Ника. Ничего не нажил, но совестью мучился – жуть! Каялся, что не остановил друзей, не помешал людей гробить. И собаку мою ранил, лапу отстрелил…
– Господи! – промямлил Клайм без сил. – Собака-то тут причем?...
Вот, сказала ему голова. Пришел и твой час.
– Не льсти себе, дядя Клайм, – сказала Арикона, затягиваясь. – У тебя и души-то нет – видимость одна. Всю жизнь ты пил, пил и пил. Не убивал, не грабил… Или грабил?
– Один раз! – вырвалось у Клайма само собой. – Разбил витрину в нашей лавке лет двадцать назад!
– Украл что-то? – строго спросила она.
– Банку пива – похмелье было страшное.
– А, ну да… – протянула она. – Хозяин после этого такую страховку получил, – она подняла глаза к небу, будто показывая размер той самой страховки, – всю жизнь тебя ласковым словом вспоминал.
– Собак стрелял, – признался Клайм.
– Вот это плохо. Но ведь не каялся?