Наталья Шувалова – Стамбульская мозаика (страница 2)

Перед залом Совета не было стражи – все воины дворца были там, на Ипподроме, пытались сдержать натиск восставших.

Достойные мужи империи не заметили, как открылась дверь и в зал вошла женщина – они были заняты оживленным спором.

– Верность наших телохранителей была ненадежна, число войск в столице недостаточно для подавления мятежа, – рапортовал Юстиниану полководец Велисарий, – Мы не сможем сдержать восстание, нужно уходить.

– Я не согласен! – выкрикнул со своим неизбывным акцентом варвар Мунд, высокий мужчина с проседью и перебитым носом, – мы должны бороться за империю!

Его голос потонул в начавшемся гаме, советники наперебой единогласно кричали – уходить!

– Мы не справимся! – орал во все горло Нарсес, ощупывая одной рукой спрятанный под туникой кошель с деньгами, что прихватил из казны на всякий случай.

– Нас всех перебьют!

Юстиниан сидел, уронив голову на руки. Несмотря на доспехи, он казался маленьким и жалким – дрожащие плечи, ссутулившаяся спина, было видно, как трясется его безволосый подбородок.

Потомок славных базилевсов был в отчаянии, и Феодора про себя подивилась – надо же, какими жалкими делают даже самых достойных людей страх и паника.

Он поднял голову, с удивлением обнаружив рядом с собой жену.

Она положила руку на его плечо, тихонько сжала его, после чего отошла и обвела взглядом все еще шумно спорящих меж собой мужей.

Один за другим они замолкали, под спокойным гордым взглядом императрицы стихали голоса.

Феодора ждала.

Она знала, что важные вещи ни на сцене, ни в жизни, нельзя кричать.

Их говорят уверенно – и тихо.

В звенящей тишине зала раздался спокойный голос:

– Сейчас, я думаю, не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой, – Феодора посмотрела на каждого из советников императора, удостоверилась, что завладела их вниманием, выдержала паузу. – Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, ничего не остается другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тот, кто появился на свет, не может не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой!

Она повернулась к мужу, который, забыв страх, во все глаза смотрел на женщину, ставшую вдруг воплощением его гибнущей многострадальной Империи, вставшей перед ним не умолять о защите, но принять свою участь достойно и стоять до последнего.

– Если ты желаешь спасти себя бегством, государь, это нетрудно, – усмехнулась Феодора, – У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы спасшемуся тебе не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – лучший саван.

Женщина замолчала, лицо ее не выражало ничего, кроме надменного величественного спокойствия.

Император встал, страх, сковывающий его волю, ушел, растворился под взглядом женщины – империи.

– Мы остаемся, я не сдам город. Велисарий! Ты и иноземные войска – на Ипподром! Выбей оттуда Ипатия. Нарсес! Бери казну, бери верных дворцу людей, обещай восставшим простолюдинам что угодно, только чтобы они перестали поддерживать мятеж! Либо победим, либо погибнем вместе с империей. Совет окончен.

– Слава императору! – вырвалось само собой из двух десятков глоток.

Мужчины пошли исполнять приказы, а меж тем в глубине дворца брела по дорожкам к своим покоям та, что еще несколько минут назад стояла перед государственными мужами.

Белые губы, белое лицо, дрожащие мелкой дрожью пальцы.

– Потерпи еще немножко, – сказала императрица женщине внутри, – осталось чуть-чуть.

Дойдя до покоев, плотно затворив дверь на засов, Феодора подошла к окну, посмотрела, как пожар продолжал пожирать город.

Сняла венец, стянула изукрашенную стулу, положила символы власти на небольшой столик – и как подкошенная рухнула на холодный каменный пол, привалилась к стене, подтянула колени к груди, обхватила себя руками, закрыв уши ладонями, зажмурив глаза, сжавшись в комочек от ужаса ревущих пожаров, звона оружия, криков мятежа, горького от дыма воздуха, черно – багрового от огня заката, страха перед смертью и неизвестностью.

Императрица выполнила свой долг, осталась только женщина.

И этой женщине было страшно.

Она не знала, сколько прошло часов, но когда Феодора открыла глаза и убрала онемевшие затекшие руки от ушей, вокруг в наступившей темноте плясали багровые отсветы затухающих пожаров.

Тьму резали нестройные крики:

– Слава императору Юстиниану! Слава!

Восстание «Ника» было подавлено.

Императрица поднялась с пола, бросила взгляд в окно и улыбнулась сгоревшему городу.

***

Постскриптум.

Императрица Феодора вошла в историю как одна из самых известных женщин Византийской империи. Она принимала самое живое участие во всех государственных делах. Юстиниан не скрывал, что всегда советовался с женой; Феодора охотно вмешивалась в супружеские дела, стараясь помирить супругов, любила устраивать браки.

Испытав в юности все мытарства актрисы и куртизанки, Феодора убедила Юстиниана издать множество законов в пользу женщин: закон о разводе, закон об усыновлении незаконнорожденных, закон о наказании за похищение монахинь, закон о надзоре за своднями, закон об освобождении комедианток от рабства… Она восстановила разрушенную мятежом и пожаром столицу, строила крепости, церкви, приюты, ясли, больницы и знаменитый босфорский монастырь для раскаявшихся грешниц.

Феодора вела дипломатическую переписку с иностранными владыками и во многом определяла политику страны, объявляя войны и заключая мир. Это она уговорила Юстиниана начать кампанию против готтов и вандалов, прославившую царствование Юстиниана и храбрость его войск, присоединивших к империи все территории, когда-то принадлежавшие Риму.

Феодора была честолюбива, жадна к богатству, как и многие люди, вышедшие из нищеты, мстительна и злопамятна. Но нельзя отрицать того, что именно благодаря этой удивительной женщине Византийская империя устояла во время восстания «Ника», а царствование Юстиниана вошло в историю как наивысший политический расцвет Византии.

Речь Феодоры на Совете приведена полностью из сочинения Прокопия Кесарийского в переводе на русский язык.

Совесть императрицы Феофано

Спит Константинополь.

Тихо плещется Босфор, перекатывает тяжелые сонные волны; задремала в небе круглая золотая Луна, и кажется, сам ветер уснул – ни листочка не колышется в дворцовом саду.

Спят, уронив голову на грудь, дворцовые стражники, на дереве зашевелился и пронзительно вскрикнул фазан, один из стражников встрепенулся, но, поняв, что это всего лишь птица, успокоился и снова уткнулся подбородком в грудь.

Лишь одно окно светится в этот поздний час во дворце – окно покоев императрицы.

Красивая, статная женщина меряет шагами комнату, поджимает губы.

В эту ночь ей не спится – не удается избавиться от гнетущих мыслей, не выбросить из головы встречу, что была сегодня на площади.

Феофано наконец успокоилась, присела за невысокий письменный столик, в задумчивости постучала пальцами по гладкой поверхности дерева.

– В конце концов – кто она и кто я? – сказала она сама себе, – Я – Феофано, Богом оглашенная и избранная!

Слова прозвучали не слишком уверенно.

Снова вспомнилась девушка, почти девочка, босая, в небесно-голубых одеждах, что назвала ее сегодня другим именем – тем, что в далекой прошлой жизни дали родители.

Анастасо.

Ее отец Кротир, родом из Лаконии, плебей темного происхождения, держал кабак в одном из бедных предместных кварталов города. От имени «Анастасо» пахло закопчённой кухней и пережаренной в специях слегка протухшей дичью, которую она, дочь трактирщика, выносила изрядно выпившим гостям, а они, не стесняясь, хватали ее на руки и грудь, пьяно хохоча, увлекали в комнаты. Это имя лоснилось тысячами толстых, нездоровых, опухших, сизых лиц, что чередой текли мимо юной Анастасо, пока однажды шутница-судьба не послала на трактирный двор уставшего с дороги юного наследника престола Романа.

Уж она не растерялась! Уж она в тот вечер наизнанку вывернулась, чтобы угодить будущему императору! И ведь получилось, зацепила, закружила парню голову, и из придорожного кабака оказалась во дворце.

Как говорится, из грязи да в князи.

Когда в октябре 959 года Константин VII умер, Феофано, естественно, вступила вместе с Романом II на престол.

Ей было тогда восемнадцать лет, юному императору – двадцать один.

Все поменялось, и она уже почти забыла старое имя свое, и тут – она, Параскева.

Она пришла в Константинополь неизвестно откуда, и сплетники замололи языками, обсуждая и додумывая то, чего не знали точно.

Говорили, что она знатная родом, и что добро свое она раздала страждущим, оставив себе ровно столько, чтобы самой не стоять с протянутой рукой. Говорили, что пост и молитва – вот ее занятия, и что цель ее – уйти в Святую землю и молиться там за всех живущих.

Пусть бы говорили, толпа всегда говорит, но дело пошло дальше – их начали сравнивать!

Ее, императрицу – и эту непонятную, неизвестно откуда явившуюся девушку.

В бессильной злости Феофано стукнула кулачком по столу – куда бы она не пошла, всюду говорили о той, пришлой.