Наталья Шнейдер – Сиротка для дракона. Бои без правил (страница 52)
– Да что тебе каждый день мотаться? И без того… – Она оглядела комнату, и лицо ее снова стало растерянным.
Казалось, она не знала, что сказать. Я тоже не знала. Обняла ее на прощанье и выскользнула за дверь, в который раз за вечер пытаясь не разреветься.
Глава 37
К тому времени, как я вернулась в университет, императорская чета, разумеется, уже уехала. Без их охраны парк выглядел пустым и безлюдным, хотя тут и там на скамейках по-прежнему сидели стайки студентов. Многих от ветра укрывали купола вроде тех, что ставил прошлым вечером Родерик. При этом воспоминании я одновременно зарделась и расплылась в улыбке. Что-то подсказывало мне, что узнай мама о вчерашнем вечере – пришла бы в ужас.
Значит, она не узнает, только и всего. Как не узнает про деньги барона, или что я успела побывать в тюрьме. Не все вещи следует рассказывать даже самым близким. А мне до конца вечера нужно выбросить из головы все, что не касается учебы.
Но когда я зашла в общежитие, вахтерша отдала мне два письма. Одно – просто свернутый лист бумаги, запечатанной магией. Отправителя я узнала сразу, не счесть, сколько таких записочек передавал мне Родерик. «Если у тебя найдется время сегодня вечером, буду рад». Конечно найдется!
Я тут же нацарапала записку и, поймав мальчишку-посыльного, отправила его к старосте целителей. Даром что голос разума напоминал – за уроки я сегодня еще не садилась, а задали не меньше чем обычно. Ничего, лягу спать позже, это всего одна ночь, а не через одну, как у близнецов.
Известие о повышении стипендии их обрадовало, конечно, но парни собирались доработать хотя бы до конца месяца. «Чтобы пустобрехом не выглядеть», – сказал Зак. Я не стала их отговаривать: Родерик прав, репутация создается годами, и парням действительно не стоило начинать с нарушенных договоренностей. Успеют наверстать до сессии, тем более что мои конспекты они переписывали старательно. И я наверстаю, даже если сегодня буду учиться не слишком усердно.
Я взяла в руки второе письмо, и внутри что-то противно сжалось. Печать со знакомым уже гербом семьи Вернон. Длинный узкий конверт, как тот, в котором он прислал мне чек. Что в этот раз? Что этому мерзавцу нужно от меня?
Внутри опять оказался чек, и при виде суммы я едва не села. Хватило бы оплатить матери жилье на год вперед, купить все нужное в дом, и весь этот год не заботиться о еде. Что на него нашло?
К чеку прилагалось письмо.
«Дорогая моя Лианор…»
– Я не твоя и не дорогая, – рыкнула я, забывшись, да так, что вахтерша подпрыгнула.
«Еще раз обдумав все то, что произошло между тобой и нашей семьей, я пришел к выводу: компенсация, назначенная законом, слишком невелика, чтобы возместить нанесенный ущерб полностью. Надеюсь, эта скромная сумма поможет загладить все возникшие шероховатости…»
Шероховатости? Это теперь так называется? Если бы Оливия не была дочкой министра, я бы сейчас торчала в тюрьме или тащилась на каторгу, скованная с десятком других каторжан, без разбора пола и возраста. Не говоря обо всем остальном.
«Но если ты сочтешь ее недостаточной, не стесняйся обратиться ко мне лично. Я готов полностью искупить причиненные тебе обиды».
Я смяла письмо в кулаке. Искупить… Выкупить! Как будто деньги действительно могут стереть тот страх и мерзкое чувство беспомощности. Как будто они разом уберут из памяти моей матери годы унижений и нищеты!
Но что на него нашло? Я разгладила письмо, перечитала снова.
«С надеждой на примирение, искренне твой Алдвин Вернон».
Вернувшийся посыльный отвлек меня, вручив еще одну записку от Родерика.
«Жду в нашей беседке».
Разулыбавшись, как дурочка, я сунула послание барона в карман кителя и помчалась в парк. Подходя к беседке, замедлила шаг и постаралась восстановить дыхание. Незачем ему знать, что я пробежала всю дорогу. Пригладила волосы, даром, что снова растреплются. И даже пискнуть не успела, когда Родерик сгреб меня в объятья и поцеловал.
Оторваться друг от друга удалось не сразу.
– Как твой совет? – спросила я. – В смысле, университетский.
Он улыбнулся.
– Как я и предполагал, пустая болтовня.
Кажется, все в самом деле прошло хорошо – Родерик выглядел спокойнее и мягче, будто расслабилась в нем та взведенная пружина, что заставляла его искрить.
– А у тебя как все прошло? – спросил он.
– Ты про аудиенцию? Или про маму?
Он сел сам, притянул меня к себе на колени.
– Про что хочешь рассказать.
Я задумалась. Секретов от Рика у меня не было, но пока я и сама не понимала, что и как. А между мной и матерью пока слишком много неловкости, и я не знала, сгладится ли она. Но я попробовала.
– Наверное, так и должно быть, – сказал он, выслушав. – Вы ведь совсем друг друга не знаете.
Я кивнула. Вспомнила еще кое-что.
– Вернон прислал еще один чек. Не понимаю, что на него нашло.
– Он что-то написал, кроме чека?
Может быть, в самом начале нашего знакомства я не услышала бы в его тоне ничего необычного – ничего, кроме легкого интереса. Но я успела довольно неплохо узнать Рика, и то, что послышалось в его голосе, мне совсем не понравилось.
Или я, разозленная письмом барона, опять выдумываю невесть что? Сколько раз уже было, что мысленно обвиняла Родерика во всяческих грехах, а потом всему находилось простое и понятное объяснение.
– Моя дорогая Лианор, – передразнила я. – Такое чувство, будто он подлизывается.
– Может, и подлизывается, – с деланым безразличием произнес Родерик.
Да что с ним такое? Только что был совершенно спокоен, а теперь руки, обнимавшие меня, напряглись.
– Подлизываются, когда что-то надо. Может, конечно, он хочет помириться, только зачем бы ему это? «Искренне твой», – передразнила я. – Как будто он знает.
Я брякнула наобум, но в следующий миг поняла, что это может многое объяснить. И псевдосердечный тон письма – при том, что в нашу последнюю встречу мы общались сухо и официально. И сам чек, и сумму в нем. Вот только…
Колени, на которых я сидела, стали жесткими и неудобными.
Я отстранилась, заглядывая Родерику в лицо.
– Рик?
– Он знает. – Родерик не стал отводить взгляда. – Я ему рассказал.
Я слетела с его колен, на несколько мгновений растеряв все слова. Только ошарашенно смотрела в лицо, на котором мешались вина и упрямство.
– Ты… ему… рассказал? Да я с этим…
Почему я чувствую себя униженной и беспомощной, словно я опять оказалась в тюрьме и надсмотрщик грозится «заглянуть между ног» если «буду ерепениться»?
– Да я бы с ним в одном лесу под куст не села! А ты…
– Ты уже взяла его деньги, – напомнил мне Родерик.
Щеки обожгло стыдом. Да. Я уже взяла его деньги, и после этого глупо говорить о гордости. Но…
– Я ни медяшки на себя не потратила! Только потому, что маме нужно было…
Меня замутило. Какая разница, на самом деле. Я все же продала свою гордость, и никому теперь ничего не объяснишь.
– Знаю, – кивнул Рик. – И знаю, что их не хватило. Ты взвалила на себя непосильную ношу…
– Ничего не непосильную! Я сама могу!…
– Сама ты и себя обеспечить не можешь! – взорвался он. – Не то что брать на себя ответственность за другого человека! Что ты будешь делать дальше? Что ты ей скажешь, когда пройдут месяцы, за которые ты заплатила? «Извини, мама, я больше не могу тебя содержать, возвращайся на улицу?»
– Придумаю что-нибудь! Это не повод лезть в мою жизнь!
– От моей помощи ты отказываешься. Значит, пусть твой отец…
– Он мне не отец!
Да, совсем недавно я думала, что не погнушалась бы приставить нож к горлу барона и потребовать денег на содержание матери. Но если бы пришлось поступить подобным образом – это было бы мое решение! Мое собственное, и унижение, которое я бы испытала тогда, стало бы следствием моего поступка. Моего, а не Родерика.
–…Вернет твоей матери хотя бы деньгами.
В его словах была доля разума, я и сама прекрасно понимала, что если затея с артефактами не удастся, я не смогу содержать мать. Даже если все пойдет гладко. Если она не заболеет вдруг – а вряд ли после стольких лет жизни на улице у нее железное здоровье. Если не случится еще десятка неожиданностей, которые потому и неожиданности, что заранее их не предугадаешь. Все равно стипендии не хватит.
Вот только… не деньги барона так расстроили меня. И не его попытка откупиться.