Наталья Шнейдер – Докторша. Тяжелый случай (страница 57)

У буфета по-прежнему было людно: любители закусок будто пытались наесться впрок, понимая, что бал скоро закончится. Кто-то наверняка сложит приглянувшиеся закуски в носовые платки, а то и в корзинки, чтобы прихватить с собой.

Петр Семенович Оболенцев, бессменный застольный завсегдатай, отхлебнул из бокала, довольно жмурясь, закинул в рот волован и, похоже, собирался отпустить какую-то шутку стоявшему рядом мужчине. Но из горла вырвался странный булькающий сип.

Я рванулась к ним, забыв о приличиях. Лицо Петра Семеновича стремительно наливалось багровой, нездоровой краской. Он схватился обеими руками за горло. Рот широко открылся, ловя воздух, но грудная клетка ходила ходуном вхолостую. Ни кашля, ни хрипа. Кусок слоеного теста намертво встал в гортани.

Кто-то засмеялся, решив, что человек дурачится. Кто-то спросил: «Петр Семенович, вам дурно?»

Оболенцев пошатнулся и начал оседать на пол. Музыка продолжала играть, перекрывая поднявшийся рядом с буфетом тревожный ропот. Мужчины сгрудились вокруг лежащего.

Из-за спин собравшихся вынырнул Григорий Иванович. Раздвинул людей, засунул пальцы в рот пострадавшему, пытаясь нащупать кусок.

Бесполезно.

Григорий Иванович поднял голову.

— Ты! — Повелительный жест в адрес ближайшего официанта, с ужасом смотревшего на происходящее. — С одеждой мой саквояж, немедленно.

Вот только трахеотомии нестерильным ножом на моем бальном паркете мне тут и не хватало!

Я распихнула людей — удивительно, но мужчины расступились. Так же, как Григорий Иванович, ткнула пальцем в оставшегося за буфетом официанта.

— Стул из столовой сюда, быстро!

Огляделась. Степан. Как всегда, вовремя.

— Что изволите приказать, Анна Викторовна? — Только очень внимательно прислушавшись, можно было расслышать тревогу в голосе камердинера.

— Подними господина Оболенцева. За подмышки.

— Анна Викторовна! — возмутился Григорий Иванович.

Договорить я ему не дала.

— Пока не принесли ваш саквояж, попробуем по-моему.

Подскочивший официант поставил стул.

— Степан, перекинь господина через спинку, так, чтобы она упиралась ему под ложечку, — приказала я.

Степан послушался. Стул пошатнулся, но устоял. Спинка уперлась точно под диафрагму пациента, и, не дожидаясь, пока он обмякнет на ней, я со всей силы шарахнула сцепленными в замок руками между лопаток. Спинка стула вдавилась в живот.

Сиплый резкий выдох.

Злосчастный волован вылетел из горла Петра Семеновича и шлепнулся на паркет.

Оболенцев судорожно, со свистом и хрипом вздохнул.

— Помоги ему подняться, Степан, — велела я.

Камердинер и все тот же официант осторожно подхватили пострадавшего под руки, усадили на стул. Лакей, подскочивший с чемоданчиком Григория Ивановича, замер. Все молчали. Музыка продолжалась — кажется, за пределами пространства у буфета никто ничего не заметил, и слава богу.

— Поразительно, — выдохнул Григорий Иванович. — Резкое повышение давления в брюхе. Диафрагма, поднявшись, вытолкнула оставшийся в легких воздух, и он сработал как поршень. Просто, как все гениальное, но… Анна Викторовна, как вы догадались?

Кажется, без «бабушки» не обойтись.

— Я тут ни при чем, Григорий Иванович. Моя покойная бабушка рассказывала, что как-то таким образом спасла подавившегося племянника, перекинув через колено. Я просто… — Я изобразила смущенную улыбку. — Адаптировала методику под масштабы Петра Семеновича.

Кто-то из собравшихся нервно хохотнул.

Григорий Иванович снисходительно кивнул.

— Во времена вашей бабушки среди дам и девиц появилась мода изучать анатомию. Возможно, эта скандальная мода не так бесполезна, как мне казалось ранее.

Я пожала плечами, в последний момент вспомнив, что при слове «анатомия» даме подобает скромно потупить взор.

Григорий Иванович вернул свой саквояж лакею. Сдержанно поклонился мне.

— Благодарю за урок, Анна Викторовна. Как вы справедливо заметили недавно, кровь на бальном паркете была бы совершенно излишней. Я запомню этот способ. — Он улыбнулся. — Впрочем, я хотел бы надеяться, что мне не представится случай применить ваш метод на практике.

Я вежливо улыбнулась в ответ. Вокруг одобрительно загудели.

Кожу обжег чужой взгляд. Я обернулась.

Поверх людских голов на меня смотрело каменное изваяние Андрея.

Глава 39

Бал выдыхался.

Закончился котильон, и гости потянулись к вестибюлю. Завтра по городу поползут сплетни, но сегодня происшествие оставалось в узком кругу тех, кто стоял у буфета.

Мы с Андреем снова встали у дверей гостиной, теперь изображая, что с должным вниманием провожаем оставшихся гостей. Андрей говорил какие-то прощальные напутствия, я механически улыбалась, кивала, принимала бесконечные уверения в «совершенном восхищении этим вечером» и пожелания здоровья.

Когда за последним гостем закрылась дверь, я на миг позволила себе прислониться к дверному косяку.

— Иди к себе, Анна, — сказал Андрей голосом, который мог бы вернуть в город крещенские морозы. — Вечер был долгий.

Я покачала головой и направилась туда, где музыканты складывали инструменты в футляры. Опустевший зал казался чересчур большим. Крошки у буфета, растоптанные лепестки на паркете. К утру все это уберут, прекрасно справившись без меня.

Степан, в который раз за день, вырос за моей спиной. Андрей, поняв, куда я иду, шагнул следом, пристроившись за моим плечом.

Все как подобает. Хозяйка с улыбкой благодарит музыкантов за работу, старший среди слуг с молчаливого одобрения господ раздает чаевые. Отдельная благодарность — распорядителю бала, и ему, в отличие от остальных, не просто монета в руку, а конверт с поклоном.

Наконец и музыканты покинули дом. Кто-то из нашей дворни опустил люстру на цепи, начал гасить свечи специальными колпачками. Запахло дымом.

Мы с Андреем прошли в буфетную, где нанятые девки домывали фарфор. Степан за нами. Экономка встретила нас уже там. На отдельном столе поверх сукна лежали груды серебряных вилок, ножей, ложек, пузатых соусников. У стены выстроилась прислуга дворянского клуба. Если сейчас обнаружится недостача серебра, Степану вместе с нашими людьми придется обыскивать нанятую прислугу.

— Извольте проверять, Андрей Кириллович, Анна Викторовна, — сухо произнесла экономка.

— Минутку, — сказала я.

Кивнула Степану, чтобы шел за мной, и заглянула на кухню.

Здесь было еще светло, но свечи догорали — хватит хорошо если на полчаса. Один поваренок свернулся калачиком на лавке, положив руку под голову. Второй сидел рядом, привалившись к стене, и спал с открытым ртом. На столе громоздились последние кастрюли, уже вымытые и составленные одна на другую.

Тихон сидел на табуретке у плиты. Услышав меня, он медленно поднял голову. Встал с видимым усилием и поклонился.

— Сядьте, Тихон Савельевич, — сказала я. — Вы с рассвета на ногах.

Повар упрямо поджал губы. Значит, не будем затягивать разговор. Я протянула ладонь назад через плечо, не глядя. Степан вложил в нее увесистый мешочек — чаевые, которые гости давали, уходя из столовой. Я положила его на стол.

— Это — от гостей. И я очень вам благодарна: ужин и оба буфета были выше всяких похвал. — Я улыбнулась, улыбка вышла уставшей. — На буфетах не осталось ни единого кусочка.

Тихон поклонился, пряча улыбку. Он тоже понимал, что остатки гости утащили с собой.

— Я попрошу Андрея Кирилловича выписать вам отдельное вознаграждение.

— Благодарю, Анна Викторовна. Андрей Кириллович никогда меня не обижал.

И правильно делал. Я простилась с Тихоном, вернулась в буфетную. Андрей уже стоял у горы вилок, я начала пересчитывать ложки. Степан и экономка перебирали крупное серебро, не забывая делать пометки в своих записях.

— Серебра столового — все согласно описи, — наконец сказал Степан с явным облегчением. — До последней ложечки.

Обошлось в этот раз.

— По комнатам тоже прошли, все забытое собрали, — сказала экономка. — Я с утра составлю список. Если гости пришлют записки, передавайте мне, я отправлю мальчишек вернуть забытое.

— Спасибо, Серафима Карповна, — кивнула я.