Наталья Шнейдер – Докторша. Тяжелый случай (страница 21)

Остаток дня прошел размеренно и скучно. Еда, питье, сон. Сон — настоящий, крепкий, без бреда и жара. Организм хотел жить и, получив необходимый покой и пищу, вцепился в эту жизнь как мог.

Вечером, когда я снова делала упражнения — через усталость и проглатывая мат, — Марфа уже не крестилась. Только отворачивалась с видом человека, решившего не замечать странностей.

Ну и ладно.

Двое суток — это много, если все делать правильно. И я собиралась все сделать правильно.

Глава 13

Вечером второго дня я подвязала подол рубашки на манер индийского дхоти и попыталась сделать растяжку на ковре.

Ключевое слово — попыталась. В самом начале наклона живот отозвался нутряной, тянущей болью, чего и следовало ожидать. Воспаление в брюшной полости — и ткани начинают прилипать друг к другу с энтузиазмом плохо воспитанных родственников на семейном застолье. Намертво.

За ночь, конечно, плотные спайки не вырастить, не грибы. Но если процесс запустить, через пару недель кишечник станет похож на клубок ниток, с которым от души поигрался котенок. Хронические боли — полбеды, а вот кишечную непроходимость в этом мире можно и не пережить. Полостная операция без асептики, антисептики и приличной анестезии — мероприятие для людей отчаянных. Даже гений Пирогов считал тридцать с лишним процентов послеоперационной смертности приемлемым результатом.

Приемлемым. Прекрасная формулировка. Однако для того, кто может оказаться по ту сторону чисел в статистическом отчете, понятие приемлемого очень быстро меняется.

Лежать смирно и ждать, пока организм сам решит, что, где и как ему срастить, — стратегия для тех, кто верит в судьбу. Может, конечно, после одного шикарного подарка — возможности пережить собственную смерть — она подкинет еще, но надеяться на такую щедрость я не собиралась и потому старательно пыталась принять позу кошки. Вроде бы элементарно: выгнуть спину, втянуть живот. Получалось так себе. Будто кто-то напихал застывшего цемента между ребрами и тазом. Да и позвоночник скрипел, отчаянно сопротивляясь.

Дверь скрипнула не метафорически. На пороге возник Андрей. Судя по его лицу, он ожидал увидеть что угодно: жену при смерти, жену в постели, жену в слезах — но не жену на ковре.

Пару секунд он молчал. Я тоже молчала, глядя на него снизу вверх и размышляя — может, перейти в шавасану? Или перебьется?

Как раз когда я решила, что перебьется, Андрей медленно притворил дверь. Будто боялся, что слишком громкий стук выдаст то, чего не выдает лицо. Справляться с собой и скрывать эмоции он умел. Вот только усилием воли не спрячешь синяки под глазами. Не мешки от обильных возлияний — ни спиртным, ни перегаром от него не пахло — а синяки от бессонницы.

— Боишься не влезть в старые платья? — поинтересовался он.

Днем, когда прислуга думала, что я сплю, Марфа с Матреной шептались: барин как с цепи сорвался. Уж на что Степан всегда умел его утихомирить — и тот боится лишний раз на глаза попасться. Впрочем, за то, что не появился перед высочайшими очами достаточно проворно, тоже уже выволочку схлопотал. Вот и поди пойми, куда человеку подневольному деваться. Повар — и тот второй день не буянит, опасаясь нагоняя от барина.

Сейчас Андрей, кажется, очень старался не сорваться, однако от ехидства удержаться не смог.

— Плевать на платья, — огрызнулась я, садясь на ковре. — Их все равно придется расставлять. Тугой корсет мне сейчас вреден.

Уточнять почему не стала — не перед студентами.

— Я полагал, ты пошлешь за портнихой, едва сможешь подняться с кровати, а я получу счет.

— Не исключено. Зависит от того, какой запас ткани по швам.

Он задумчиво сдвинул брови. Пришлось пояснить:

— Получится ли расставить.

Впрочем, в «беременные» платья я должна влезть. А там разберемся.

Андрей кивнул.

— Вижу, тебе лучше.

— Лучше, — подтвердила я.

— Завтра с утра пришлю к тебе экономку с учетными книгами.

Я пожала плечами.

— Присылай. Пусть захватит счета за год.

Он едва заметно приподнял бровь.

— Полагаешь, разберешься с этим за утро?

— Полагаю, для беглого аудита мне понадобится два-три дня. Я вряд ли смогу концентрироваться на работе больше трех часов подряд. Если увижу что-то подозрительное, придется копать глубже, но заранее ничего не могу сказать.

Андрей опять молчал на пару мгновений дольше, чем следовало бы — и я уже приготовилась объяснять, откуда знаю слово «аудит», но он бросил только:

— Хорошо.

— И не забудь напомнить экономке про счеты. — Помнится, бабушка учила меня ими пользоваться. Давно. Лет в шесть. Интересно, вспомню? — … И письменные принадлежности.

— Хорошо, — повторил он.

Шагнул из комнаты и так же тихо притворил дверь.

Выглядит паршиво и явно на грани. Но по крайней мере не запил. Не хотелось бы мне оказаться привязанной к человеку, привыкшему топить горести в спиртном.

Тяжело опираясь на кресло, я кое-как поднялась и добрела до кровати. Завтра. Обо всем буду думать завтра.

Завтра началось не по плану.

Марфа явилась с кувшином, но вместо того, чтобы налить воду в таз, выпалила «доброе утро, барыня» и метнулась в уборную. Через закрытую дверь донеслись звуки, не оставляющие простора для воображения.

Я подождала. Звуки повторились. Потом еще раз.

Когда она наконец вышла — бледная до зелени, с бисеринками пота на лбу и мокрыми глазами, — я уже сидела в кровати.

— Марфа, ты беременна?

Самый очевидный вопрос, когда речь идет об утренней тошноте у молодой женщины в мире, не знающем контрацепции. Хотя, может, это с моей профессиональной деформацией самый очевидный. Гастроэнтеролог наверняка спросил бы, что ела, а хирург — не сопровождает ли тошноту боль в животе и не усиливается ли боль при кашле, а сам бы мысленно готовил скальпель для аппендэктомии.

Марфа рухнула на колени.

— Барыня! Христом Богом клянусь! Я девица честная, незамужняя, я бы никогда, ни с кем…

Когда это отсутствие штампа в паспорте мешало беременности? В следующий миг до меня дошло, чего так перепугалась горничная. «Гулящую» выставят за минуту, и хорошо, если расчет соизволят дать.

— Верю. Встань, — велела я. — И объясни толком, что с тобой.

Она поднялась, цепляясь за дверной косяк.

— Худо мне, барыня. С ночи. Живот крутит, и… — Она зажала рот рукой и отчаянно посмотрела на уборную.

— Беги, — кивнула я.

Я отвернулась к окну. За стеклом занимался рассвет, во дворе кто-то гремел ведрами.

Когда я повернулась обратно, Марфа стояла в дверном проеме и плакала. Тихо, без всхлипов — слезы катились по щекам, и она размазывала их ладонью.

— Простите, барыня. Я сейчас уберу, я все вымою, только не прогоняйте…

— Никто тебя не прогоняет. Пришли ко мне Матрену, пусть поможет умыться и одеться.

А кстати, где Матрена? Прошлые ночи она героически проводила в кресле, сколько я ее ни гнала. «Обязанность это моя, барыня». А сейчас ее нет.

— И кого-нибудь из девок, чтобы убрали. А сама ляг и пей как можно больше. Кипяченой воды. Обязательно кипяченой.

— Барыня, не серчайте, милостивица, Матрена с утра лежит. — Горничная попыталась упасть на колени.

— Стоять! — приказала я. — Что значит «лежит»?

— В девичьей… Напасть какая-то, у всех животы крутит, к нужнику…. Простите, барыня.

— К нужнику очередь, — догадалась я.

Отлично. Просто замечательно. Пищевая токсикоинфекция или что похуже?

— Пришли ко мне экономку. Немедленно. А сама после этого — ляг. Это приказ.

Пока экономка добирается, есть время привести себя в порядок без посторонней помощи.