Наталья Шнейдер – Докторша. Тяжелый случай (страница 13)

Он усмехнулся в бороду.

— Я не настолько наивен.

— А еще вы знаете, что бесноватые не рассуждают здраво. Не благодарят Господа. Не принимают таинства спокойно.

— И знаю, что люди не меняются за девять дней до неузнаваемости.

— Значит, перед вами исключение. — Я попыталась улыбнуться. — Или ваш опыт недостаточно обширен.

— Возможно, — согласился он. — Но я бы хотел понять. Прежняя Анна боялась меня. Даже не меня. Того укора, которым я против собственной воли для нее стал. Вы — не боитесь. И что-то говорит мне, что, если я сейчас скажу вам: быть супругой губернатора значит не только получать приглашения на все балы уезда, вы не попытаетесь спрятать раздражение за любезной улыбкой.

Я попробовала изобразить эту самую любезную улыбку. Он кивнул сам себе.

— Quod erat demonstrandum.

Повисло молчание.

— Кто вы? — спросил он наконец. — Кто сидит передо мной сейчас?

Я смотрела на него. Он — на меня.

Сказать правду? «Я из будущего, батюшка, лет через полтораста родилась»? Тогда он точно примет меня за бесноватую. Или за сумасшедшую.

Соврать? Но я уже попыталась, и он понял. Слишком умный, слишком опытный и, кажется, слишком хорошо знает людей.

Но и уходить от ответа нельзя. Придется придумать что-то среднее.

— Я та же Анна, — медленно произнесла я. — Только… очнувшаяся. Словно спала девятнадцать лет и вдруг проснулась. Увидела себя со стороны. И поняла, что жила неправильно. Тратила время на глупости. Обижала людей. Что… — Я усмехнулась. — Что жена из меня получилась так себе…

Сущая правда, между прочим.

— А мать и вовсе не получилась.

Горло перехватило — неожиданно для меня самой. Я сглотнула.

— Не знаю, почему Господь дал мне второй шанс, но я собираюсь им воспользоваться как подобает.

Это была правда. Пусть не вся, но правда.

Отец Павел долго молчал. Потом кивнул.

— Покаяние — начало пути, — сказал он. — Но путь этот долог. И труден. Вы готовы его пройти?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но постараюсь.

— Постараться — уже много. — Он отпил чаю. — Хотя меня все еще смущает одно.

— Что же?

— Вы говорите о покаянии. Но в голосе вашем нет скорби. Нет той боли, которая обычно сопровождает раскаяние. Есть… решимость. Целеустремленность.

И снова он попал в точку.

— Боль была, батюшка, — тихо сказала я. — Девять дней боли. Физической и душевной. Сейчас ее… меньше. Потому что я приняла свой крест. И готова его нести.

— Смиренно?

— Нет, — улыбнулась я. — Не смиренно, как мы с вами уже выяснили. Упрямо. Потому что иначе я не смогу. Смирение для меня сейчас — смерть. А Господь дал мне жизнь. Значит, хочет, чтобы я боролась.

Он смотрел на меня внимательно. Изучающе.

— Вы — загадка, Анна Викторовна, — сказал отец Павел. — И я не знаю, что вы такое. Чудо Божие или… что-то иное. Но буду молиться за вас. И наблюдать.

— Наблюдать? — Я приподняла бровь.

— Да. Потому что истина всегда выходит наружу. Рано или поздно. — Он встал. — А пока… живите. И помните: я буду рядом. Если понадоблюсь.

Я проводила его взглядом.

Это было утешение или угроза?

Глава 8

Размышлять об этом всерьез я не стала. Смысла не было беспокоиться о том, что я не могу изменить. Будет присматривать — отлично, но вменить мне он ничего не сможет. Кликушествовать я не намерена, на одержимую тоже не тяну, а ведьм в России не сжигают примерно век как. Может, и к лучшему, что отец Павел совершенно не похож на стереотипного «уездного попа» из классической литературы и антирелигиозных агиток Маяковского. С умным человеком проще найти общий язык, а если не получится, умный недруг куда более предсказуем, чем дурак, которому может взбрести в голову что угодно. Павел Кондратьевич в семинарии не просто так штаны просиживал: латынь он точно знает лучше меня, не удивлюсь, если рассуждения римских философов читал в оригинале. Как и и труды апостола, своего тезки — наверняка и греческий в активе. Про французский, на котором бодро щебетали светские дамы в столице, и говорить нечего.

В Светлоярске больше в ходу был русский, и Анна про себя презрительно кривилась, услышав русскую речь в приличном обществе. Для нее родной язык был языком черни: нянек, кормилиц, прочей прислуги.

Еще одна странность в копилочку для отца Павла: губернаторша вдруг чисто и бегло заговорила по-русски. Пользуясь тем, что никто не слышит, я выдала длинную тираду на исконно русском: в прежней жизни я неплохо знала английский: хочешь не хочешь выучишь, чтобы читать научные работы. Но здесь он не популярен в свете. Французский же…

— Je Vous remercie, Seigneur, de m’avoir laissée en vie. Auriez-Vous l’obligeance de m’expliquer ce que je suis censée en faire?[1] — вздохнула я, сама себе удивившись.

Ну что ж, одной предполагаемой проблемой в будущем меньше. Однако, прежде чем беспокоиться о проблемах, следовало дожить до времени, когда они, возможно — возможно! — станут актуальными. Поскольку нормальных лекарств здесь нет, мне остается только хорошо есть, хорошо спать и не забывать о водно-электролитном балансе.

К слову о последнем. Где моя живительная бурда? Я огляделась. Кувшин исчез.

Снова помянув на исконно-посконном русском доброхотов, помешанных на уборке, я схватила колокольчик, стоявший у кровати.

— Где мое питье? — рявкнула я на влетевшую Марфу. — Кто посмел унести?

Зря рявкнула, конечно. Если уж срываться, то явно не на нее. И я даже догадываюсь, кто посмел…

— Простите, милостивица, — пролепетала она. — Матрена велела…

«А ну подать сюда Матрену!» — едва не потребовала я.

И хорошо, что не потребовала. Потому что Марфа договорила:

— В графин перелить. Не подобает, чтобы у вашего превосходительства глиняный кувшин в спальне стоял, как у дворовой девки. Барин, ежели войдет и увидит, гневаться будет.

Опять барин будет гневаться. Хотя бы в своей комнате я могу быть самой себе хозяйкой?

— А так форма не соответствует содержанию, — проворчала я, разглядывая пузатый хрустальный графин.

В полумраке жидкость выглядела совершенно прозрачной, вода водой. Ладно, пусть развлекаются, эстеты. Мне-то как раз содержание важнее.

Надо лечь и спать до утра. Но организм, успевший немного отдохнуть — не так уж мало я проспала, оказывается, что успели навести порядок по-своему, — и хватанувший дозу адреналина во время беседы с батюшкой, спать не намеревался. По крайней мере прямо сейчас.

Надо придумать, чем заняться. Чем-нибудь не слишком сложным физически и успокаивающим душевно.

— Убери посуду, — велела я горничной. — Принеси свечи.

— Как прикажете, барыня.

Пока она суетилась, я перебралась из постели в кресло. Стянула шаль, которая служила мне тюрбаном. Марфа тут же подхватила ее у меня из рук.

— Повесь вон сушиться. — Я кивнула на ширму, отгораживающую дверь в уборную.

Надо будет потом проинструктировать их, как обходиться с кашемиром. Жалко будет, если угробят такую красоту, сунув в щелок.

— И гребень подай.

Тащиться к туалетному столику не хотелось по двум причинам. Во-первых, пуфик около него был без спинки, а я еще недостаточно окрепла. Во-вторых, любоваться на себя в зеркало — только настроение портить. И так очевидно, что можно зомби без грима играть. Еще и на голове сейчас наверняка гнездо. Гнездо кукушки, пережившее ураган.

Марфа вручила мне черепаховый гребень. В руке он оказался куда тяжелее, чем ожидалось. Оружие пролетариата, честное слово. Зато будет чем от доктора отбиваться, когда он явится.

Отделить первую прядь волос от остальной копны было непросто. Вот она, совершенно натуральная косметика без сульфатов и полимеров. Никаких тебе бальзамов-ополаскивателей, никаких масок для легкого расчесывания с силиконами, никаких детанглеров, которые превращают паклю в шелк за пару пшиков. Только мыло, уксус и расческа. Только хардкор.

Значит, начинать с концов, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Не злиться и не дергать. Отличная медитация.