Наталья Северова – Школьный факультатив по литературе. Творчество братьев Стругацких (страница 11)

Наряду с рабами доном Рэбой и лавочниками есть Гур Сочинитель, Будах, Кира («Трудно быть богом»).

Наряду с рабами-«куклами» есть «выродки» («Обитаемый остров»).

«Желающим странного» в «Попытке к бегству» автоматически присваивается статус преступника.

В «Трудно быть богом» состав преступления книгочеев заключается в том, что они «умеют и хотят лечить и учить свой изнуренный болезнями и погрязший в невежестве народ; <…> что они, подобно богам, создают из глины и камня вторую природу для украшения жизни не знающего красоты народа; <…> что они проникают в тайны природы, надеясь поставить эти тайны на службу своему неумелому, запуганному старинной чертовщиной народу…» [15;39—40]

Основная вина «желающего странного», с точки зрения раба, и основное достоинство «желающего странного», с точки зрения свободного человека, – это то, что он усомнился.

Два варианта видения судьбы «усомнившегося» в «поступательном ходе истории» предлагают Стругацкие.

В «Попытке к бегству» гимн-плач такому человеку поет Саул:

«И этого человека, конечно, боятся. Этому человеку тоже предстоит долгий путь. Его будут жечь на кострах, распинать, сажать за решетку, потом за колючую проволоку…» [13;324]; в пределах же повести «Трудно быть богом» авторы оптимистично утверждают, что сама история, время, будущее за тех, кто «желает странного»:

«Можно сколько угодно преследовать книгочеев, запрещать науки, уничтожать искусства, но рано или поздно приходится спохватываться и со скрежетом зубовным, но открывать дорогу всему, что так ненавистно властолюбивым тупицам и невеждам. И как бы ни презирали знание эти серые люди, стоящие у власти, они ничего не могут сделать против исторической объективности, они могут только притормозить, но не остановить. Презирая и боясь знания, они все-таки неизбежно приходят к поощрению его для того, чтобы удержаться. <…> Тот, кто упрямится, будет сметен более хитрыми соперниками в борьбе за власть, но тот, кто делает эту уступку, неизбежно и парадоксально, против своей воли роет тем самым себе могилу. Ибо смертелен для невежественных эгоистов и фанатиков рост культуры народа во всем диапазоне – от естественнонаучных исследований до способности восхищаться большой музыкой…» [15;144—145].

Воспевая книгочеев как «радость будущего», Стругацкие не могут не отметить, что «человек усомнившийся» – это человек, усомнившийся во всем, в том числе и в своих собственных силах, и в праве определять, что есть Зло, и что есть Добро.

Именно в этой связи рассматривается проблема пассивности тех, кто «желает странного».

Если есть свобода палача, то есть и свобода жертвы.

Свобода быть существом растоптанным.

На вопрос Руматы: «Почему вы отрываете смысл своей жизни – добывание знаний – от практических потребностей жизни – борьбы против зла?» [15;195], Будах, сам претерпевший гонения, отвечает не как практик, только что вызволенный из темницы, а как философ-теоретик: «Борьба со злом! Но что есть зло? Всякому вольно понимать это по-своему» [15;196].

Желание и умение размышлять, строить умозаключения, находить в мире гармонию играет с Будахом злую шутку, перекрывая его стремление к свободе.

Так, Будах с удовольствием характеризует социальную систему Арканарского королевства как «отточенный кристалл, вышедший из рук небесного ювелира», и даже если чем-то он не доволен в этом мире, то считает, что изменить высшие предначертания способны только высшие силы.

Антиподом Будаха, склоняющего голову перед высшими силами, становится «желающий же странного» бунтарь Арата.

Но и «мститель божьей милостью», чья биография построена по принципу описания увечий, полученных Аратой в борьбе с серым миром, ощущает, насколько ослабла его воля с появлением «бога» – Руматы:

«Раньше я вел каждый бой так, словно это мой последний бой. А теперь я заметил, что берегу себя для других боев, которые будут решающими, потому что вы примете в них участие…» [15;205]

Если в «Попытке к бегству» мы еще не находим изображения отдельных судеб «желающих странного», то в «Трудно быть богом» Стругацких уже интересуют характернейшие типы таких судеб.

Так, наряду с ученым (Будах) и воином (Арата) мы встретим в повести «ясную, чистую душу, не знающую ненависти, не приемлющую жестокость» – возлюбленную дона Руматы – Киру, самим своим существованием противостоящую Злу.

Фрагмент, посвященный Кире, вновь выписан в гимнически-плачевой манере, но уже по иной причине, чем фрагмент, посвященный судьбе «желающих странного», в «Попытке к бегству».

Киру характеризует любящий ее Румата, и если начало фрагмента пронизано восхищением любовника и одновременно человека будущего («Добрая, верная, самоотверженная, бескорыстная… Такие, как ты, рождались во все эпохи кровавой истории наших планет»), то финал фрагмента – это только отчаяние любящего сердца:

«Жертвы. Бесполезные жертвы. Гораздо более бесполезные, чем Гур Сочинитель или Галилей. Потому что такие, как ты, даже не борцы. Чтобы быть борцом, нужно уметь ненавидеть, а как раз этого вы не умеете» [15;214].

По-иному будут увидены авторами те, кто «желает странного», в «Обитаемом острове».

Столь важная для художественного мира Стругацких мысль о новом биологическом виде поможет освоению этой темы.

В выморочном пространстве романа смешной и одновременно жалкий старик, дядюшка Каан, проговаривает гипотезу, имеющую хождение в научных кругах:

«<…> выродки есть не что иное, как новый биологический вид, появившийся на лице Мира в результате радиоактивного облучения. <…> Выродки опасны не как социальное или политическое явление, выродки опасны биологически, ибо они борются не против какой-то одной народности, они борются против всех народов, национальностей и рас одновременно» [14;128].

Гипотеза, столь же полуанекдотичная, как и персонаж, ее излагающий, но в этом абсурдном, пронизанном фантасмагорическими связями мире порой оправдываются самые нелепые предположения.

В «Обитаемом острове» судьбы тех, кто «желает странного», выписаны с еще большим вниманием, чем в «Трудно быть богом»: вместо одного Араты-бойца в «Обитаемом острове» мы найдем целую череду борцов за справедливое общество, «где каждый волен думать и делать, что хочет и что может, <…>» [14;166].

Это – главный принцип их жизней, и он противопоставляет их тоталитарному режиму, заставляя уйти в борьбу целиком, лишая их всех чувств, кроме ненависти, и превращая их тем самым в живых мертвецов.

Гэл Кетшеф – человек, утративший все в жизни, перешагнувший все барьеры, не боящийся ничего: ни смерти, ни позора, – потому что он уже «все пережил. Он уже считает себя мертвым и опозоренным…» [14;112]

В пространстве беды превращение человека в живого мертвеца становится законом (вспомним «Попытку к бегству»: «Это люди, безобразно похожие на киберов»).

Но законом в «Обитаемом острове» становится и то, что «желающие странного» ведут себя не как жертвы: они судят и произносят приговоры своим палачам:

«Потом она [Орди Тадер – Н. С.] вдруг сказала спокойным низким голосом:

– Вы все – оболваненные болваны. Убийцы. Вы все умрете. <…> Вы все здесь сдохнете еще задолго до того, как мы сшибем ваши проклятые башни, и это хорошо, я молю бога, чтобы вы не пережили своих башен, а то ведь вы поумнеете, и тем, кто будет после, будет жалко убивать вас» [14;118—119].

«Странное», характеризующее выродков, в «Обитаемом острове» увидено авторами, прежде всего, как отступление от основного закона «душного пространства»: «Быть таким, как все».

Мысль о неистребимой людской потребности видеть личность как шаблон встречается уже в «Попытке к бегству»:

«Странности… Нет никаких странностей. Есть просто неровности. Внешние свидетельства непостижимой тектонической деятельности в глубинах человеческой натуры, где разум насмерть бьется с предрассудками, где будущее насмерть бьется с прошлым. А нам обязательно хочется, чтобы все вокруг были гладкие, такие, какими мы их выдумываем в меру нашей жиденькой фантазии… чтобы можно было описать их в элементарных функциях детских представлений: добрый дядя, жадный дядя, скучный дядя. Страшный дядя. Дурак» [13;241].

Человек, видимый как шаблон, лишенный индивидуального подхода, права на чувство собственного достоинства, превращается в часть толпы со всеми ее мерзостями.

Пытаясь накормить и одеть заключенных, герой – человек гуманного будущего, вступает в конфликт с концлагерником ХХ века – Саулом:

«– <…> Самых слабых мы накормим сразу же.

– Не делайте глупостей. Они увидят еду. Они увидят одежду. Они вас растопчут вместе с вашими мешками» [13;281].

Шаблонность, одинаковость, серость видится как главное зло и Гуром Сочинителем в «Трудно быть богом»:

«Но больше всего я боюсь тьмы, потому что во тьме все становятся одинаково серыми» [15;134].

Искренняя забота о человеке, его жизни, душе, безопасности – вот что отличает будущее от настоящего и прошлого в «Попытке к бегству» (достаточно вспомнить изумление Вадима по поводу того, что он не видит поисковых партий, брошенных на спасение людей после катастрофы).

Милосердие будущего вступает в конфликт с цинизмом по отношению к отдельной человеческой жизни; драматично то, что циничную философию прошлого проговаривает Саул, чья судьба исковеркана этим цинизмом: