Наталья Серёгина – Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство (страница 2)

^{Славяне. Гравюры из книги Мавро Орбини. Славянское царство. 1601. Mavro Orbini. Il Regno de gli Slavi hoggi corrottamente detti Schiavoni. 1601 / Wikimedia Commons}

В 1722 году «Славянское царство» было переведено на русский язык и издано в Санкт-Петербурге. И… о книге благополучно забыли, поскольку российскую историю принялись усиленно осваивать немцы. Правда, русские ученые тоже пытались вносить свою лепту. Например, древность славянского племени подчеркивал Михаил Ломоносов (1711–1765). Славяне обитали на «своем» месте по крайней мере 1500 лет — так утверждал он в своем историческом труде «Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года»[5]. Но серьезные ученые просвещенного века только скептически посмеялись над русским академиком и поставили его книгу на полку с историческими курьезами. Впрочем, они, может быть, немного поторопились, ведь в работах исследователей разных лет встречаются описания или даже просто упоминания славян. Современные исследователи вслед за своими предшественниками считают, что античный мир знал славян как венед: так называют русских и в наши дни финские народы (фин. venäjä), а у германцев это имя лужичан (нем. wenden), которые, несомненно, славяне.

Об энетах (венетах?) писал в VII веке до н. э. Гесиод, а сам отец истории Геродот (ок. 484–425 гг. до н. э.) восхищался обычаями этого народа. Но если говорить честно, с энетамивенетами мы немного запутались. Древнегреческие авторы помещают энетов то далеко на север, к Балтийскому морю, то немного севернее Македонии, в Иллирию… Более четко описывают венедские земли авторы римского времени. В «Естественной истории» (Naturalis historia) Плиния (23–79 гг. н. э.) указывается: «…земли до реки Вистлы [Вислы] обитаемы сарматами, венедами, скирами, гиррами»[6]. Римский историк Публий Корнелий Тацит (56–120 гг. н. э.) в конце I века н. э. написал серьезный труд «О происхождении и местах обитания германцев» (De origine et situ Germanorum). Рассказывая о племенах, живших восточнее германцев, он называет венедов: «Венеды <…> ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой»[7].

…Племена эти, склавины и анты, — пишет Прокопий Кесарийский (500–565), — не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии… <…> Вступая же в битву, большинство идет на врага пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют [на себе] ни хитона, ни [грубого] плаща, но, приспособив только штаны, прикрывающие срамные части, так и вступают в схватку с врагами. <…> Образ жизни [их] грубый и неприхотливый, как и у массагетов, и, как и те, они постоянно покрыты грязью, — впрочем, они менее всего коварны и злокозненны, но и в простоте [своей] они сохраняют гуннский нрав[8].

А византийский император Маврикий (прав. 582–602), повторяя слова о вероломности склавинов и антов, все же счел своим долгом отметить целомудрие склавинских женщин. Византийский историк и дипломат Приск Панийский (410/420 — ок. 475) описывает быт племен, находившихся под властью гуннов. Он называет эти племена скифами (византийцы вообще всех северных варваров называли скифами), но исследователи склоняются к мысли, что это все-таки славяне. Итак, делегация византийцев вошла в скифское (славянское) селение.

Правившая в селении женщина… послала нам пищу и красивых женщин для соития. Это по-скифски знак уважения. Ласково поблагодарив женщин за предложенную еду, мы отказались от сношения с ними[9].

^{Поклонение Оттону от лица земель. Последней изображена Склавиния. Евангелие Оттона III. Ок. 1000. Otto’s Gospel Book. 990 / Wikimedia Commons}

Каково? Мало того что селением правила женщина, так здесь прямо описывается обряд, который встречается у разных народов мира до сих пор: гостеприимный гетеризм, или гостеприимная проституция, — пережиток матриархата.

И похоже, это единственное светлое пятно на портрете наших предков, потому как еще один деятель, известный нам как Псевдо-Кесарий, живший в IV веке, утверждал:

Склавины… с удовольствием поедают женские груди, когда [они] наполнены молоком, а грудные младенцы [при этом] разбиваются о камни, подобно мышам… …Живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом убивая, [будь то] за совместной трапезой или в совместном путешествии, своего предводителя и начальника, питаясь лисами, и лесными кошками, и кабанами, перекликаясь же волчьим воем[10].

Людоедство, убийство детей, начальников… Бр-р, мороз по коже. Неужели это правда или просто пропагандистская пугалка вроде медведей на улицах Москвы в XX веке? Впрочем, уже в те далекие времена европейские авторы отзывались о соседних народах не иначе как о варварских, диких, грязных… В отличие от них, арабские путешественники VIII–X веков дают буквально этнографические картинки. И именно у них мы встречаем описание двух народов: славян и русов. Правда, последние появляются в рукописях только в Х веке и совсем не похожи на славян. Вот как описывает славян арабский писатель Ибн Руста в самом начале Х века:

Страна славян — равнинная и лесистая, и они живут в ней. <…> Они — народ, который пасет свиней, как овец.

Когда кто-то из них умирает, его сжигают на огне, а их женщины, если кто-то умер, ранят себе ножом руки и лицо. На другой день после сожжения этого умершего они идут к нему, берут пепел с этого места, кладут его в глиняный сосуд и ставят на холм.

<…>

У них нет вьючных лошадей, кроме небольшого [числа], и нет верховых лошадей, кроме как у высокопоставленного лица. Их оружие — дротики, щиты и копья, а другого у них нет.

А вот что он говорит о русах:

Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются и забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. <…>

Они храбры и мужественны… <…> Они высокого роста, статные и смелые при нападениях. Но на коне смелости не проявляют и все свои набеги и походы совершают на кораблях. <…> Все они постоянно носят мечи…[11]

Я видел русов, — заявляет арабский путешественник ибн Фадлан, живший в X веке, — когда они прибыли по своим торговым делам и расположились у реки Атыл. Я не видал [людей] с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом. Они не носят ни курток, ни хафтанов, но у них мужчина носит кису, которой он охватывает один бок, причем одна из рук выходит из нее наружу. И при каждом из них имеется топор, меч и нож, [причем] со всем этим он [никогда] не расстается. <…>

А что касается их женщин, то на [каждой] их груди прикреплена коробочка, или из железа, или из серебра, или из меди, или из золота, или из дерева в соответствии с размерами [денежных] средств их мужей. И у каждой коробочки — кольцо, у которого нож, также прикрепленный на груди. На шеях у них мониста из золота и серебра, так что если человек владеет десятью тысячами дирхемов, то он справляет своей жене один [ряд]… каждые десять тысяч, которые он прибавляет к ним [дирхемам], прибавляют [ряд] мониста его жене, так что на шее иной из них бывает много [рядов] монист[12].

Мутаххар ибн Тахир ал-Мукаддаси (Макдиси) отмечал в своем энциклопедическом труде (966):

Что касается русов… <…> Говорят, что, если рождается у одного из них ребенок, оставляет ему [отец] меч и говорит: «Нет у тебя ничего, кроме того, что добудет твой меч»[13].

Вот так! Получается, славяне и русы — два совершенно разных народа. Славяне — это славяне, а русы… Древний летописец Нестор в Повести временных лет прямо отождествляет русов с варягами. Но и славяне, и русы-варяги — наши предки, построившие в лесах Восточной Европы таинственное и величественное государство с кратким именем — Русь.

Глава 2. Порок на поляне

Эта короткая летняя ночь выдалась в доме сельского кузнеца бессонной и хлопотной. Еще бы: старшую из дочерей, Любавицу, готовили к самому важному действу в жизни русской девушки — к Торжищу. С вечера, едва солнце скрылось за дубравой, началась суета: самого кузнеца отправили спать на сеновал, а Любавицу помыли, для чего пришлось протопить в избе печь (это в такую-то жару!), натерли снадобьями, что принесла Вештаня — местная ведьма. Любавица — вот дурище-то выросла — поначалу выла в голос, но постепенно выдохлась или смирилась со своей участью и после полуночи только всхлипывала, уставясь синими своими глазами в красный угол, откуда наблюдали за людьми истинные хозяева дома — домовой с домовихой. Между тем ее обрядили в расшитую рубаху, убранную обережными знаками понёву. Вештаня, самолично расчесывая Любавицыны русые волосы и заплетая их в косу, нашептывала ей на ухо все те секреты, что должна знать девушка, выходящая замуж… Наконец коса была заплетена, на голову возложена расшитая золотом повязка, лицо выбелено, щеки нарумянены, брови вычернены, глаза подведены. («Не смей слезу пущать, — сурово наставляла мать. — А то как нечистик станешь… Хто тя таку купит?»)

Смурый кузнец запряг в телегу пегую лошаденку, прикрикнул на хлюпающих носами дочерей («Цыц, куры, вот ужо я вас… Отворяй ворота!»), в очередной раз сокрушился, что дали светлые боги ему пять дочерей — и ни одного сына, дождался, пока Любавица усядется на телегу, и под причитания словно бы очнувшейся жены тронул лошадь. На улице к ним присоединилось еще несколько телег, на которых сидели разодетые по-праздничному девушки.