Наталья Семенова – Моё сводное наваждение (страница 23)

Мирон все еще погружен в свои наверняка безрадостные мысли, когда мы один за другим выходим из машины перед нашим домом. Безумно хочется ему как-то помочь, облегчить его думы. Только вот это невозможно, если сам человек не желает принимать твою помощь.

Нас встречают папа и Галина. Последняя цепко оглядывает нас обоих подозрительным взглядом, но ничего не говорит, лишь хмыкает, видимо, удовлетворившись осмотром, и возвращается в гостиную. Папа же, напротив, интересуется тем, как прошел наш день и не голодны ли мы.

— Пойду спать, — бросает Мирон, проходя мимо него.

Папа чуть хмурится, смотрит на меня вопросительно-обеспокоено.

— Все хорошо, — заверяю я его, пытаясь улыбаться искренне. — Я тоже не голодна и пойду в свою комнату. Удивительно длинный был день.

— Люб? — останавливает меня папа, аккуратно притягивая к себе. — Помни, что в любое время можешь поделиться со мной тем, что тебя беспокоит, хорошо?

— Хорошо, спасибо, пап.

— Доброй ночи, солнышко, — улыбнувшись, касается он губами моих волос и отпускает меня.

— Спокойной ночи.

Я быстро иду к лестнице и так же быстро поднимаюсь по ступеням. Мирон должен хотя бы знать, что может на меня рассчитывать, вот я и спешу сообщить ему об этом. Как это только что сделал мой отец по отношению ко мне.

Мирон уже поднимается по пролету на третий этаж, когда я, вцепившись пальцами в перила, его окликаю:

— Мир...

Он останавливается и смотрит на меня как-то отстраненно, а я тем временем тихо продолжаю:

— Если... если захочешь поговорить... О чем угодно! — тут же оговариваюсь я. — Я... В общем, знай, что я тебя выслушаю, ладно?

— Очень мило, фенек, — безрадостно усмехается он, продолжая движение наверх. — Но мне не нужен психолог, спасибо.

Кажется, я не ошиблась, когда решила, что этот день будет что-то значить лишь для меня.

Обида мгновенно сжимает горло, я отталкиваюсь от перил и удрученно иду в свою комнату. Не знаю, что за блажь побудила Мирона настоять на нашем свидании, но он совершенно точно не намерен быть со мной откровенным до конца. Впрочем, как и с кем-либо еще. Возможно, он привык решать все свои проблемы самостоятельно? Учитывая, что его собственной матери не было до него дела, как сказала бабушка Люся. Плюс и родного отца, выходит, долгое время не было рядом. А мой папа? Не уверена, что Мирон мог довериться ему полностью. Наверное, он с детства предпочитает уходить в себя, закрываться от тех, кто искренне желает ему добра. Потому что таких людей в его жизни почти не было?

Я принимаю душ, облачаюсь в пижамные шорты и майку из легкой и нежной ткани и спешу к комоду, в ящике которого лежат канцелярские принадлежности. Все нутро звенит от напряжения — так случается, когда мои чувства превращаются в слова. Магия вдохновения. Я не хочу упустить ни единой мысли и поэтому спешу. Открываю блокнот, сворачивая его пополам, подхватываю пальцами карандаш, потому что именно он попадается первым, и падаю пузом на кровать. Закусываю нижнюю губу и, на секунду прикрыв глаза, начинаю заполнять белый лист спешащими куда-то буквами. Обожаю момент рождения песни. Непередаваемые ощущения. Я словно слышу мелодию в голове и легко укладываю на нее слова, которые способны в точности передать мои чувства и мысли. Самое важное, то, что поглощает меня целиком и полностью в данный момент. Оно копилось во мне, возможно, не один день и теперь окончательно сформировалось, приобрело словесную форму.

Так остро, как я сейчас чувствую эту песню, я не ощущала еще ни одну до нее.

Возможно, потому что она полностью посвящена парню, который буквально сводит меня с ума?..

Закончив, я вырываю лист из блокнота и переворачиваюсь на спину, чтобы еще раз перечитать то, что вышло, но отвлекаюсь на неожиданно открывшуюся дверь, на пороге которой стоит... Мирон. Сердце запинается, листок в руках начинает трепетать от того, что у меня дрожат пальцы. Я резко подскакиваю на кровати и вопросительно смотрю на возмутителя моего спокойствия:

— Мир-рон?

— Заметил свет, — объясняет он, закрывая за собой дверь. — А я ведь обещал помочь тебе с поисками твоей подруги. Ты как, спать не собираешься?

— Н-нет, — чуть запинаюсь я, порывисто закладывая листок в блокнот, а затем и захлопывая его. — Проходи. Что нужно? Компьютер?

Я встаю с кровати, убираю блокнот и карандаш в комод и беру со стола ноутбук, Мирон за это время уже успел развалиться на моей кровати, подложив под голову руку и скрестив ноги. Во рту неожиданно пересыхает, когда я вижу полоску оголившейся смуглой кожи между краем его футболки и резинкой домашних штанов. То, как одета я сама, и осознание, что сейчас ночь и мы одни в моей спальне, тоже ужасно смущает.

Беру себя в руки и, сглотнув сухой ком в горле, иду к Мирону, опускаясь на кровать с другого края. Мир, шумно выдохнув, садится, подбирая ноги на манер индусов, и подтягивает к себе компьютер.

— Начнем с самого очевидного. Контакт, — улыбается он, водя пальцем по тач-сенсору. — Имя и фамилия подруги?

Поиски длятся около трех часов, по окончании которых мы оба заметно устаем и зеваем, но мы ее находим. С аватарки на меня смотрит словно незнакомая девушка: у нее длинные обесцвеченные волосы, заметно увеличенные губы и ровные, явно из-под руки мастера, черные брови, но глаза... Глаза цвета жженого сахара абсолютно точно Марты. Она ужасно изменилась и, наверное, не только внешне. Интересно, осталось ли в ней хоть что-нибудь от когда-то моей лучшей подруги?

— Уверена? — переспрашивает меня Мирон и вновь зевает.

— Абсолютно, — твердо киваю я. — Это она.

— Напишем ей сейчас или оставим до завтра?

— А если она не захочет со мной общаться? — вдруг пугаюсь я, начиная жалеть о том, что мы вообще взялись за это дело.

— Значит, она дура и не стоит твоего внимания, — устало потирает глаза Мир и откидывается на спину, вытягивая ноги.

— Может, пойдешь спать? — отставляю я ноутбук на край кровати и пересаживаюсь ближе к изголовью, упираясь в него затылком и закрывая глаза. — А я пока поразмышляю над тем, как быть дальше.

— Не хочу уходить, — выдыхает Мирон и вдруг перекладывает голову мне на живот, обнимая мои бедра одной рукой.

Сонливость и усталость как рукой сняло! Сердце подскакивает к горлу и стучит там на всей возможной скорости. Я даже забываю дышать, боясь шевелиться. И тут Мир подушечками пальцев находит обнаженным участок на моей коже над резинкой шортиков и начинает поглаживать, даже не догадываясь, что это место начинает буквально гореть...

— Тебе неприятно, фенек? — обжигает его дыхание мою кожу сквозь ткань майки.

— Непривычно, — наконец, выдыхаю я.

— Тебя никто и никогда не касался, да? Вот так? — скользят его пальцы выше, затем кожу обжигает вся ладонь. О, мой пульс буквально бьется в истерике.

— Никто и никогда, — едва слышно шепчу я.

Мирон поднимается, опираясь на локоть свободной руки, и заглядывает мне в глаза:

— Позволишь?

Не представляю, на что я соглашаюсь, когда робко киваю. В душе и сознании ураган, который вознамерился смести все и вся на своем пути. Ощущения ошеломляющие. И от тепла чужой ладони на моей коже, и от заметно потемневшего взгляда Мира...

Я словно стою на краю обрыва, с которого вот-вот спрыгну в темную, пугающую своей глубиной пропасть. Что меня там ждет?

Тем временем Мирон с нажимом скользит ладонью по коже моего живота и замирает примерно на середине. Опускает глаза на свою руку, позволяя мне, наконец, прерывисто выдохнуть, потому что освободил меня от плена своего пронзительного взгляда. Ладонь медленно скользит выше, оголяя кожу, а сам Мир, шумно сглотнув, наклоняется и касается открывшегося участка губами. Горячими. Как само пламя, бушующее у меня в груди.

Я вдруг замечаю, что уже некоторое время дышу настолько часто, словно мой организм боится того, что кислород в воздухе вот-вот испарится окончательно. В ушах звенит так оглушительно, что я едва различаю звуки извне, такие, как например, шуршание покрывала под телом Мира, когда он продвигается губами по коже выше, или его участившееся почти до моей скорости дыхание...

Его пальцы под моей майкой приближаются к груди, когда я окончательно пугаюсь происходящего. Да так сильно, что моя рука сама взлетает вверх и пальцами обхватывает ладонь Мирона, останавливая ее.

— Я... не... не нужно... Пожа-луйста... — тяжело дыша, шепчу я Мирону, резко поднявшему голову. Его зрачки, затопившие буквально всю голубизну радужки, постепенно сужаются. Дыхание становится равномернее, и он выдыхает остатки лишнего воздуха одним махом, опуская голову.

— Прости, фенек...

— Все в порядке, — заверяю я, неожиданно для самой себя зарываясь пальцами свободной руки в его волосы. — Просто... для меня это... кажется... я...

— Не готова, да, — кивает Мир, вновь укладывая голову на мой живот, а ладонь устраивает на покрывале рядом. — Ты такая... Спой мне? Пожалуйста?

Неожиданно. Замираю, обдумывая обескураживающую просьбу, а Мирон вновь просит:

— Не останавливайся. Я про свою голову — чертовски приятно. Давай ту колыбельную про мамонтенка?

— Ты, правда, прослушал все-все мои песни в приложении? — не верю я.

— Все, — чувствую улыбку в его голосе. — Я реально тогда залип. Пой, фенек.

Я счастливо улыбаюсь и через мгновение начинаю петь.

Под звук собственного голоса я постепенно прихожу в норму, не переставая при этом пальцами перебирать волосы Мирона. Мою душу наполняет спокойствие, в некотором роде граничащее с удовольствием, что окончательно расслабляет недавно напряженное тело и взвинченное незнакомыми ощущениями сознание. Мне приятно и хорошо. И снова клонит в сон...