Наталья Самошкина – Признание в любви и абрикосовая косточка (страница 7)

Внизу послышались шаги, и на площадку перед домом вышел Мигель. Он помахал гостье рукой и ослепительно улыбнулся, добавив утру ещё немного солнечной безалаберности. Николь не задумываясь послала ему воздушный поцелуй и крикнула:

– Доброе утро, храбрый идальго!

– Доброе утро, Волшебная! – ответил испанец. – В чём ты обнаружила мою храбрость? Неужели в том, что я устоял перед бездной, стирающей в порошок неразумных, оскопляющей алчных, дарующей смерть и бессмертие? То есть перед тобой?

– Нет, тореро! – улыбнулась девушка. – Твоя храбрость в том, что ты танцевал вместе со мной. Огнями рампы на сцене, острым перцем в старом ресторанчике, соком мака на висках, яростным, похотливым ливнем, рекой и конём. – Она помолчала, отведя от лица кудрявую прядь. – Вчера ты был драконом, не знающим, что такое сон; камнем, брошенным в озверелую толпу; священным алтарём и забвением; морским Богом и быком-штормом; разрушенными надеждами и громким эхом, рождённым от слияния тишины и семи братьев, врывающихся в мир ветрами.

– Так ты знала, что я незримо следую за тобой, стараясь не перекрывать твой танец своими шагами?

– Женщина всегда знает, когда любовь снимает шутовской колпак гаера и остаётся без маски, без одежды, без доказательств истины, без намёков на скорое исполнение желания. Женщина знает!

Она стянула через голову прозрачную тунику и прошептала:

– Иди ко мне.

Они встретились на тонкой линии, названной людьми горизонтом, чтобы найти по обеим сторонам её своё прошлое и будущее. Мигель не торопился, целуя её шею, ощущая, как Сила, живущая в ней, начинает клокотать, подобно магме, всхлипывать, распирая собой высокие груди, обжигать его живот своей властью, учащать биение сердца до стона. Николь отдавалась, не оставляя в себе света и тени, изливаясь соком праматери, поющей и кричащей молнией в ночном небе.

Растечься, что ли, летними дождями…

Растечься, что ли, летними дождями, Чтоб прыскали сиянием в стекло, Чтобы гудели и звенели – нами, Чтобы пространство стало нам мало. Упасть всем телом знойным и прохладным, Стучащим по асфальту площадей, Несовершенным и неидеальным И лишь молящим: «Припусти! Скорей!» И хлюпать-хлопотать ногами в луже, Набрав сквозь пальцы смеха и песка, И прижиматься ливнями всё туже К кудрявым прядям мокрого виска.

Сердце молчащего человека

Где-то небо поёт сердцем молчащего человека потому, что воздух караулит его дыхание и превращает слово в ледяную пластину, на которой в изгибах Лабиринта спят герои и чудовища, чёрные паруса и белые крылья, глубокая любовь и угасшие страсти, одиночество и эхо от громких голосов, жаркая кровь и пресыщенность. Небо поёт, раскачиваясь всполохами, и каждый, кто смотрит на него, думает: «Это обо мне…»

Мы ловили любовь в лабиринтах из снега…

Мы ловили любовь в лабиринтах из снега, Отражаясь в покорности серых зеркал, А она ускользала, как синяя Вега, Говоря, что наш мир слишком тесен и вял. Зазывали любовь голосами прохожих, Чтоб заставить свой хрип о душе клекотать, А она хохотала: «На что вы похожи! Как смогли свою песню бездарно раздать?!» Мы поили любовь предрассветной росою, Провалившись сквозь стены ненужных забот, А она улыбалась: «Вы пейте со мною, Чтобы чувствовал терпкость расслабленный рот». Отпускали любовь, словно бабочку в небо, Чтоб не билась, как парус, в прозрачность окна, А она нас звала белой лирою Феба, Чтоб собой напоить безвозмездно, сполна.

Дары Вселенной

Вселенная дарит себя по-разному.

Одним – напрямую, будто аромат цветка, раскрывшегося в это мгновение.

Другим – опосредованно, словно через стекло, которое позволяет видеть цветок, но не даёт вобрать в себя тонкости запаха.

Третьим – через усилие, точно через глухую стену, выстроенную непонятно зачем посреди чистого поля.

Она дарит, оставляя себя возле сердца, у порога, около пограничного столба, и идёт дальше, иногда возвращаясь, чтобы добавить способностей, или ударить ладонью по зеркалу, или же стереть свой след, заставивший задрожать труса.

Пурпурная мальва

Её не родили розой. Пришла в мир пурпурной мальвой. Июль грохотал рассветом и песней больших телег. Старуха, смеясь, сказала: «Ты станешь великой, Тальва! Для этого фатум сводит дороги и буйный век». Колёсами бились годы. Обочины тёрлись стаей Лохматых и беспризорных, голодных бродячих псов. Девчонка взрослела «кошкой», не зная в желаньях края, Царапая спесь прохожих бесстрашием резких слов. Звенела струной гитарной, творя на брусчатке пляску, Колдуя красой-зарёю на зависть тщеславных дам, Пьянила сердца мужские, своей не торгуя лаской, Грехом не считая страсти, чтоб с ними влачиться в храм. Платком обвивала бёдра – цветами по чёрной масти, Бросая наряд корсара монетой на старый трон, И кроме любви и танца иной не признала власти, Пурпурную мальву-сердце поставила всем на кон.

Бабочка на булавке