Наталья Самошкина – Ловец заблудших душ (страница 4)

– Как ты, сердце моё? – приглушённо сказала Пенежа, прижавшись головой к плечу Велеслава.

Тот отметил в мыслях, что она не назвала его, как прежде, суженым.

– А что я? – ответил. – Живу-хлеб жую.

– Что решил?

– От тебя зависит, – буркнул он, заметив, что она отстраняется. – Со мной пойдёшь, так можно к мирянам в Колочьем бору пристроиться. Они хоть и не изгои, да сами верви давно оборвали, чтобы жить по своему разумению. А ежели здесь останешься, женой Палёного, то я лучше на Руян или подальше отправлюсь. Варяги у себя молодых да сильных привечают. Стану по морю на лодье ходить, прибрежных дураков грабить.

Пенежа всмотрелась в его лицо, усмехнулась и выдала:

– А ступай к бродягам морским! Тут тебе делать нечего.

Она зажмурилась:

– Пока нечего. Живи так, как сложится, только опасайся брать в руки красный яхонт; брать в жёны черноглазую; да брать клятву у того, кого спас. А как минет срок в тринадцать вёсен, вернёшься ко мне.

Велеслав угрюмо насупился:

– Вот ещё! За каким лешим мне вертаться к чужой жёнке, поистасканной да старой? Неужто себе бабу не найду – гладкую, молодую, ласковую?

– Будут у тебя бабы, а жены и семьи не обретёшь, – улыбнулась Пенежа. – Почто нам словами кидаться, как репьём? Найдёшь меня САМ.

Она поклонилась ему до земли и пошла в темноту легко и почти неслышно.

Тринадцать лет. От проклятой осени – на службу к варягам. Драккары, пьющие морскую воду и кровь полоняников[7]. Меч, доставшийся в наследство от ярла[8] Хартига, принявшего Велеслава в сыновья. Так изгой-славянин, выброшенный в юности из-за высокого тына, окончательно потерял своё имя, став Яаарвиком по прозванию Молчун. На исходе тринадцатого года, когда товарищи предлагали в очередной раз навестить саамов, он внезапно забеспокоился, перестал спать и заметался по дому, словно зверь, почуявший запах течки.

– Пора! – билось в его висках. – Не то опоздаешь.

Драккары доставили его к балтийским славянам, оттуда он конно добрался до мест, которые перестали быть родными. Многое изменилось. Городище разрослось. Во главе старейшин стоял Стригор-Калита. Приезжего никто не опознал. Да и как узнаешь в рослом, осанистом и богатом чужаке юнца, у которого не было ничего, кроме овчинного полушубка! Шрам от меча пересекал его левую бровь, кривил щёку и задирал вверх уголок рта, создавая впечатление, что человек глумится над окружающими. Миновал день, и ввечеру он столкнулся на улице с женщиной, немного раздобревшей телесами, раздобывшей у времени прядь седых волос и морщинки возле глаз. Но лёгкость движений и сопутствующий звон колокольчиков подсказали Яаарвику истину.

– Пе-не-жа, – с характерным скандинавским акцентом прошептал он.

– Вот ты и вернулся, моё сердце, – отозвалась бывшая его невеста, нынешняя жена главы старейшин, мать Изяслава-Лиса. – Не время нам зубоскалить да вспоминать былое. Этой ночью приведи трёх коней к той рощице, где мы встретились в последний раз.

– Трёх? – удивился варяг.

– Для трёх седалищ одного коня будет маловато. Сын, твой сын, должен уехать, а не то волхвы да старейшины принесут его этой зимой в жертву Морене, чтобы защитить остальных от чёрной болезни. Калите он так и не стал родным, хотя других детей я ему не дала.

Она отвернулась, и тогда Велеслав обхватил её за плечи и прижал к себе, закрыв солидной бородой белую прядь в волосах женщины.

– Я буду ждать.

Когда луна расплылась в небесах комком коровьего масла, возле обвалившейся землянки топтались кони с поклажей и маялся от неизвестности человек. Вдали ударило било, загудело, созывая и поднимая тревогу. Велеслав бросился на шум и столкнулся с Пенежей, за которой следовал русоволосый отрок.

– Бегите, – крикнула женщина, подталкивая сына к настоящему отцу. – Беги…

Стрела вылетела из темноты и вонзилась ей под левую лопатку. Пенежа зашаталась, колени её подогнулись, и она упала.

– Сердце моё, – прошептала она, сдёргивая с шеи бусы с колокольчиками. – Сохрани.

Её глаза остановились.

– Потом будем горевать! – крикнул владелец драккара «Яростный», выхватил амулет Вилхлы, подсадил сына в седло, вскочил сам, и они – вдвоём – навсегда оставили русскую землю.

Прошло ещё двенадцать лет. Яаарвик остепенился, женил сына на белокосой Нильте из рода своего побратима Рыжего Фарольга, выстроил ещё пять драккаров, которые увеличивали его богатство и разоряли хитроумных кельтов. Настала очередная осень, залившая дождями, как слезами троллихи, ельники и огромные валуны, заросшие лишайниками. Ярл велел приготовить жареную рыбу, до которой был большой охотник. Черноглазая рабыня поставила перед ним тарель и грохнула здоровенной кружкой с пивом.

– Фуф, костлявая! – сморщил Яаарвик перебитый нос. – Да ладно уж, помусолю!

И он отправил кусок рыбьего тулова в рот.

– Отец! – вбежал в комнату Ингун, бывший Изяслав. – Жена родила девочку.

– Назови её, – улыбнулся ярл, – Пенежей.

Рыбья кость вонзилась ему в горло. Он заперхал, стараясь выбить её, но засаживал всё глубже. Жжение, словно раскалённый уголь, распёрло его нёбо. Удушье. Смерть. Больше не было Велеслава-Яаарвика.

– Очнись, – прохладная женская рука гладила его по шее, убирая жгучую боль. – Теперь я вытащила рыбью кость из твоего прошлого.

Алекс открыл глаза. Фелитта в атласном зелёном халатике растирала покрасневшие ладошки, уничтожая своей Силой его былую смерть.

Он потянул за плетёный шнур, и халатик распахнулся, демонстрируя обнажённое тело хозяйки. Алекс отбросил его в сторону и посадил Литту себе на колени. Под её левой лопаткой он обнаружил припухшую коричневую родинку с сеткой лопнувших капилляров.

– Стрела… – выдохнул он, гладя осторожно по коже.

– Вытащи её, – голос зеленоглазой ведьмы окутал его.

И тогда Алекс прижался к родинке жаждущими губами.

Глава шестая

Они лежали на кровати, похожей белизной и бескрайностью на Антарктиду.

– Мы как два королевских пингвина, заглядевшихся на пролетающий вертолёт и лишившихся от восторга, присущего умным птицам и глупым прямоходящим, равновесия и жизненного смысла, – сказала Фелитта, устроив подушку поудобнее. – И, если верить ехидному от отчаяния Задорнову, нам срочно требуется «подниматель пингвинов», работающий на полставки, а в остальное время совмещающий спуск в расщелины – с целью обнаружения замёрзшей от всеобщего равнодушия доисторической медузы – и мистику «Аненербе».

– Вот ещё! – ответил Алекс, целуя её в пупок. – Зачем нам какие-то заледеневшие незнакомцы, если мы сами умелые исследователи расщелин, гротов и пещер? Можно даже сказать, спелеологи со стажем!

Его ладонь легла ей на низ живота, слегка надавливая и покачивая, распласталась на «холме», лишённом всякой растительности, и обхватила покрасневшие «губы». Массирующие движения заставили Литту стонать, сгибая ноги в коленях. Алекс нащупал её клитор и начал ласкать его, касаясь нежно или теребя в ритме, известном только ему. Зеленоглазая ведьма извивалась, изливая нарастающую чувственность на мужчину, разгораясь и вздрагивая. Она раскрылась ещё сильнее, и тогда пальцы Алекса погрузились в её раскалённость, мягкость и влажность, замедлились на миг, чтобы с новой силой разбивать придуманные ею преграды и дарить наслаждение. Опрокинув её на бок, он снова ввёл в расщелинку указательный палец – символ утверждения и продолжал до тех пор, пока она не закричала, стискивая длинными ногами его руку.

Дверь была дубовая, с семью серебряными гвоздями, вбитыми поверху.

– О, сеньор Рикардо! – томно сказала женщина, одетая в ярко-синее платье. – Как мы ДАВНО не виделись!

– Как же давно, Марианна? – усмехнулся гость, целуя её в пышные рыжие волосы, спрятанные под кружевной сеткой. – Всего два дня прошло с тех пор, как мы «читали труды святых отцов». Углублённо читали!

– Ах, сеньор, – засмеялась кокетка, подняв очи долу. – Когда жизнь переполнена событиями, каждый день кажется вечностью.

Она провела сеньора Вентруччи в гостиную, где их ожидал ужин, и продолжила:

– Например, ваша жена, сеньора Лючия, что-то зачастила за моими снадобьями. То сама заглянет, то служанку пришлёт, то мальчонку, что у вас на побегушках.

– Интересно! – удивился Рикардо, отложив двузубую вилку. – Что же понадобилось моей уважаемой и признанной всеми людскими законами супруге? Неужели понос замучил или икота не отпускает?

– Если бы! – хохотнула Марианна. – Несколько раз брала средство, чтобы не забеременеть. Я её понимаю. Вы мужчина пылкий, в кого угодно своё семя запихнёте и зачать заставите.

Он тщеславно улыбнулся и похлопал её по аппетитной попке:

– И…

– Как-то заказала зелье, чтобы член мужской долго торчком стоял и не думал заваливаться, как Пизанская башня. От этого мужчины как безумные становятся, с похотливостью, равной сатирам козлоногим.

Марианна хихикнула в сторонку, заметив озадаченное выражение лица гостя.

– Что ещё? – буркнул он.

– А ещё, буквально сегодня утром, прикупила средство, лишающее мужчину всякого желания, делающее его вялым, равнодушным, скучным. Со всеми вытекающими последствиями! «Конь» его в стойле, «меч» в ножнах, «очаг» с потухшими углями!

Лицо Рикардо побагровело, и он стукнул кулаком по столу. Графин опрокинулся и разбился.

– Это она мне? Это она для меня…

– Конечно, для вас, сударь! – азартно подтвердила Марианна. – Другого мужчины у неё, в отличие от меня, про запас нет. Да вы не тревожьтесь! Вместо сильных снадобий я ей в пузырьках отпускала вино и настой шалфея. К тому же вино прекрасное, десятилетнее, из ваших же погребов. Помните, как подарили мне восемь бутылок на Пасху?