Наталья Романова – Негасимое пламя (страница 30)
– …Один стоил сотни твоих подручных, – выплюнул Драган со злым презрением. – Не тебе его судить и не мне.
– Так и не суди, – престольный упрямо сдвинул брови, – а в память его встань на белогородских стенах, как он встал на амарейских.
– Я человечьи жизни отнимать не стану, – старик глядел теперь холодно, как на чужого. – Как бы ни повернулось. Ты, Тихон, молод, тебе не понять.
– Может, и не понять, – престольный сжал кулаки так, что ладоням стало больно. – Мне другое ясно: ежли мы руки марать не захотим, так Агирлан всю Ильгоду под корень вырежет. Кому мы нужны станем? Неживым разве?
– Воевать – дело князя.
– Горислав один не сладит. Сколько у него воинов – и сколько против него!
– Стало быть, боги так решили. Не след им мешать.
– Боги, может, хотят, чтоб мы чужакам отпор дали!
– Нам почём знать? – Драган медленно поднялся из-за стола. – Не бери на себя много, Тихон. Не тебе решать за всю Ильгоду.
Престольный тоже встал. Он был выше старика на полголовы; может, Драган и впрямь уж немощен, силою ли, телом, разумом…
– Верю я, что не страх в тебе говорит, мудрый, – негромко сказал Тихон. – И зла на тебя не держу. Когда вдруг вспомнишь впредь обо мне – зови, не откажу в помощи.
Драган только хмыкнул в ответ, ничего не сказал.
За окном беззаботно свистали лесные птицы.
***
Свадьба вышла невесёлая. Хоть и дало минувшее лето обильные урожаи, излишки все прятали впрок – на грядущее безвременье. Пировали без шума, без удалой попойки. Матушка расстаралась, раздобыла для Зимки пёстрые ленты и расшитое тесьмою платье; одной только невестиной красоте сердце и радовалось. Жених, молодой охотник Бажан, наглядеться не мог на свою суженую, без хмельного пьян был алыми её устами; прочие же всё больше думали про недобрые вести с востока, про будущие невзгоды и про разосланный по всей земле небывалый княжеский указ.
Про тот указ думала и Забавка – никак не могла перестать. Весь день поглядывала на Волка, который пуще всех нынче плясал и пел, играл на крикливой кленовой дудке, которую сам себе выстругал прошлым летом. Девок сторонился и хмельного не пил: помнил, что поутру уходить ему в Вихору, под княжеские знамёна. Разве годится он на войну? Разве не обойдётся без него наместникова рать?
Поздно ночью, когда молодых проводили шумной толпой в поставленный Бажановым отцом новый сруб, когда прибрали вместе с жениховыми сёстрами столы и разошлись по домам, Забава не выдержала – разыскала Волка. Ему, видать, не спалось нынче, и немудрено. Брат сидел на колоде возле поленницы, совсем один; в руках держал свою певчую дудку. Заслышав сестрины шаги, он поднял голову, улыбнулся утомлённо.
– Что ж выбежала? Простынешь.
Забавка виновато потупилась. Ночами уж и впрямь холодает, хоть дни ещё долгие, полные солнца. Скоро так не будет.
– Да вот ведь, – она дёрнула плечом, – не уснуть мне. Вчера, вишь, Зимка была ещё, а нынче уж нету…
– Где ж её нету? – посмеиваясь, сказал брат и похлопал ладонью по колену – иди, мол, садись. – Вон, через три дома теперь живёт.
– Она нынче жена мужняя, – грустно отвечала Забавка, устраиваясь у брата на коленях. Он был рослый, ловкий, красивый – совсем уж взрослый; не случись войны, небось, через лето-другое уже и сам взял бы себе жену. – Вдвоём останемся. Я да Ладмир.
– Так ведь матушка с отцом живы, дай им Матерь долгие лета.
– Ой, не зови её, не зови! – Забава заполошно всплеснула руками. – Пусть так и будет… Чтоб отец с матушкой… И тётка, и все…
Щекам стало горячо, покатились из глаз непрошеные слёзы. Забава уткнулась лбом брату в плечо. Он ласково потрепал её по волосам. С тех пор, как Яр ушёл с волхвом, у Волка искала она утешения и защиты; пусть не был он горазд ввязаться в драку или шальным словцом приласкать обидчика, но всегда утирал ей слёзы и знал, что сказать, чтоб облегчить ей душу. А сейчас молчал. Долго молчал, пока она ревела; как унялась немного, сказал тихо:
– Ты не печалься, Забавушка. Оно всё своим чередом идёт, как богами завещано. Что Пряха спряла, того не изменишь – так и горевать тогда незачем.
– А матушка не так говорит.
– Матушка храбрая, – рассудительно сказал Волк. – Боги её любят. Смотри на неё, сестричка, ума набирайся. Глядь, скоро уж сама пойдёшь от летних огней…
Забава испуганно замотала головой.
– Мала я ещё!
– Мала-то мала, а коса уж вон какая, – Волк усмехнулся, поймал за кончик цветную ленту. – Красавица ты, Забава. Муж пуще жизни любить станет.
– Не надо мне того, – горячо прошептала Забавка. – Мне бы, братец, знаешь как? Чтобы всё назад возвернулось. Чтоб мы все вместе были, чтоб бабушка… – она запнулась, проглотила вставший в горле ком. – Чтоб волхв тот не приходил никогда вовсе. И наместник чтоб тебя не звал…
– Так уж не будет.
– Знаю, – она отстранилась, смахнула с ресниц горькие слёзы. – А что, правду говорят, что с княжьим войском сам престольный волхв пойдёт?
– Кто ж его знает? Может, и правду.
– А с ним – все волхвы ильгодские, сколько их есть?
– И так может быть.
Забава помолчала, кусая губы. Говорят, если вслух чаяние высказать, ни за что не сбудется. Но то ведь не чаяние – просьба… Взглянув брату в глаза – серые, нездешние, как у матери – она тихонько, так, чтоб не услыхала нравная Пряха, шепнула ему:
– Ты, ежли вдруг Яра встретишь, скажи ему… Скажи – Забавка за ним скучает. Пусть придёт. Хоть на лучинку… Им, волхвам, несложно ведь…
Волк, обещаясь, склонил голову.
– Скажу, сестрица. Скажу.
– Ежли вы там вместе будете, так оно легче…
– Правда, легче.
– А как кончится, так вместе и вернётесь…
– Вернёмся.
Она смолкла, успокоенная его уверенным голосом. Что ж, с богами и впрямь не поспоришь. Только и можно, что молить Пряху, чтоб приберегла их ниточки, не вплетала в чёрное полотно… Звёзды на небе горели нынче ярко, как только осенью и бывает. Над Заречьем висела сонная тишина. Даже и не верится, что где-то звенят мечи и свистят стрелы; что вовсе что-нибудь есть за высоким частоколом. Хорошо б оно так и было…
С утра Забава взобралась по узкой лесенке на высокие мостки у ворот – проводить уходивших по Вихорской дороге. Она не одна там была; кому хватило духу, тоже залезли на частокол, подновлённый за лето свежими брёвнами. Рядом стоял братец Ладмир; его, старшего сына, пощадил княжеский указ. Льняную Волкову макушку Забавка долго видела среди остальных, покуда не вильнула дорога меж холмов, не увела брата прочь, в далёкую Вихору. Тогда люд стал расходиться с мостков – кто молча, кто с тихой молитвой. Забава не ушла. Долго ещё стояла, глядя на пустынные луговины, на одетые золотом леса.
Мстилось ей, что все, кто ушёл, тою же дорогой идут назад. К ней. К тихому, скромному её счастью.
***
Он давно уж знал, что в лесах объявились чужие. Обережные чары звенели повсюду весенней капелью; как бы ни таились незваные гости, им не под силу обойти незримое тонкое кружево. Было их много, шли с четырёх сторон – видать, знали, на кого ведут охоту. Драган не спешил выходить им навстречу. Ждал.
В распахнутые окна, оставленные с лета пустыми, задувал холодный предзимний ветер. Загляни кто в дом, подумал бы, что тут никто не живёт. Уйди сейчас волхв – так и искать не станут: решат, давно помер сам… Нехитрое дело: в несколько шагов сквозь чары убраться на дальние берега северных морей, жить там, как крачка, в скалах, прячась от человека и от дикого зверя. Можно и так, да только незачем.
Драган тяжело поднялся с лавки, взял в руки посох. Хромая, спустился из горницы, вышел на крыльцо. Вспомнилось вдруг: на дворе лето, сам он стоит вот так же в дверях, глядит, посмеиваясь, как Яр силится совладать с нравными чарами – приподнять над землёй тяжёлую колоду вместе с воткнутым в неё топором. Славно вышло, что он хоть под самый свой закат взял мальца в обучение. Славно и то, что степнякам до парнишки теперь не добраться. Пусть не вышло, как задумывал: за минувшие лета война не унялась, лишь разгорелась сильней; но через холодную черту чужим не шагнуть. Хоть за то душа спокойна.
Может, теперь и обошла бы старика стороной нечистая смерть. Старые вины его все канули в прошлое, а новых уж не будет. Станут теперь говорить, что, дескать, первого волхва Ильгоды погубили Агирлановы свирепые воины – сожгли дотла, как со всеми делают. Пусть. Дело его теперь – так уйти, чтоб недоброго следа наверняка за ним не осталось.
Невысокие проворные тени скользят меж обнажённых деревьев. Думают, он не видит. Крикнуть, что ли, чтоб ушли подобру-поздорову?.. Нет, толку не будет. Да и ему всё равно… Пусть уж Тихону полегче станет в отчаянной его затее. Тяжело опершись на посох, Драган медленно поднял руку, раскрыл ладонь. Словно бы солнце ворвалось в пасмурный день. Заплясали на стволах блики от волшебного пламени, коснулся кожи неистовый жар. Сколько раз выпускал он на волю струившийся по жилам огонь, сколько раз приносил свет во тьму, щедро делился своею силой с теми, кого защищал долгие лета! Жаль прощаться – да прощаться ведь всегда жаль. Свистнула мимо стрела, вонзилась в бревенчатую стену слева от крыльца. Промахнулся, болезный. Испугался…
Ежли быстро смекнёт, так бояться-то ему нечего.
Драган собрал зыбкое пламя в горсть и швырнул себе под ноги.
Едва только огонь коснулся кожи, едва опалил человечью плоть, как холодный ветер мигом выстудил в жилах кровь. Ненадолго – до тех лишь пор, как всё вокруг охватило пламя. Чтоб вернуться неживым, надо умереть волхвом; того с ним не будет. К боли Драган давно приучился быть равнодушным, да и длиться ей считанные мгновения. Цепочка, раскалившись, ожгла ему шею; он сжал в кулаке оберег, чувствуя, как бессильно гнётся под ногтями зачарованное серебро. Показалось на миг, что камушек ласково потеплел в ладони. Стало радостно – как бывало прежде, многие лета назад.