Наталья Романова – Негасимое пламя (страница 2)

– А ты с каких пор такой пугливый у нас? – гоготнул Нудьга. Не боится вякать, когда за ним Хмурый. А зря. Он-то – не Феликс.

Ноготь смазал Нудьге по скуле и дёрнул за плечо тяжеленного Типуна. Пока тот замахивался, сунул ему под нос кулак; вырвавшееся сквозь пальцы пламя лизнуло здоровяка по горбатой переносице и опалило ему брови. Пугливый Валенок, ясен пень, считал голубей на проводах; Феликс не лез – только смотрел эдак по-своему, хитровато. Хмурый, видя такое дело, пошёл на попятный.

– Да чего ты борзый-то такой? – буркнул он, отступая в сторону. – Так бы и сказал сразу, что себе хочешь…

Ноготь угрюмо потёр костяшки пальцев и ничего не сказал. Хмурый махнул рукой, увёл остальных из проулка; последним, то и дело оглядываясь, топал Феликс. Вот и молодец, что смотрит. Может, подумает трижды, прежде чем связываться.

– Спасибо, – сказала вдруг фифа. Она деловито отряхнула короткую шубку, поправила рыжеватые кудри; напуганной дамочка вовсе не выглядела. – Вы очень кстати.

– Валите отсюда, – Ноготь глянул на неё исподлобья. – И вообще со своей Рублёвки не вылезайте. Тут и похлеще нас зверьё водится.

– Вы несколько ошиблись с локацией, – богачка холодно улыбнулась и манерно шевельнула пальцами, словно разминая замёрзшие руки. – Но ваш совет я учту.

Она повесила сумочку на согнутый локоть и целеустремлённо зашагала в сторону метро. Ноготь пожал плечами. И чего ему ударило в голову… Не она, так другая оставит в здешних проулках содержимое кошелька, какие-нибудь дорогие серёжки и девичью честь заодно. Хотя эта последнюю, как пить дать, уже где-то потеряла. Кто-то ведь купил ей и шубку, и сумочку…

Ноготь мотнул тяжёлой головой и зашагал прочь из проулка – в противоположную от приятелей сторону. Хотя живот подводило от голода, жрать ворованное сало совершенно не хотелось.

***

– Давай, – поторопил Феликс, фальшиво-рассеянно оглядываясь по сторонам. – А то на нас уже смотрят.

– Правильно делают, – буркнул Ноготь.

В магазинчик под вечер набилось на удивление много народу. Доброжелательные алкоголики донимали продавщицу, пытаясь объяснить, что им от неё надо. Замотанная мамаша с двумя детьми безнадёжно разглядывала витрину с колбасами. Дедок в строгом пальто придирчиво выбирал сладости – должно быть, любимым внукам. Феликс сказал, что это всё не страшно, даже хорошо: больше будет суматохи. Он на сей раз не только на провизию замахнулся, хотел и в кассу тоже заглянуть.

– Давай, – Хмурый сердито пихнул Ногтя под рёбра.

Ноготь нехотя побрёл в дальний конец, к витринам с шоколадками. На него никто не обратил внимания; кому он нужен? Делов-то – подпалить втихаря фанерную витрину… Рядом отирается только подслеповатый дедок. Феликс уже подобрался к продавщице; широкой спиной он удачно заслонял от неё всё тесное нутро магазина. Ноготь поднёс руку к гружёному шоколадками прилавку. Успеют цивилы выбежать? Павильончик-то – слёзы одни, вспыхнет, как спичка…

Первой спохватилась мамаша, следом заверещала и принялась ломиться к выходу продавщица. Дед нахмурился и сунул руку в карман – наверное, искал таблетки. Алкашню шумно выталкивал Хмурый. Пламя охотно глодало фанеру и пластик, чадило вонючим дымом. Ноготь ухватил замешкавшегося деда за плечо и едва ли не волоком потащил к дверям. Старик глядел на него непонимающе и как-то укоризненно. Видел, что ли?..

– Всем стоять! – грохнуло откуда-то снаружи. – Руки вверх, не двигаться с места! Это приказ!

Огонь погас сразу и весь, словно его и не было; осталась только вонь от палёного пластика. Невесть откуда взявшиеся люди – вроде менты, а вроде и не похожи – почти мгновенно наводнили павильон. Хмурый от испуга попятился, налетел на прилавок; из его рук посыпались на пол пёстрые упаковки. Феликс – тот вовсе обмер и затрясся всей тушей, будто впервые так близко увидал легавых. Нахрен всё это! Ноготь, выпустив деда, рванул к ближайшему стеклу, плечом вышиб плохонькую раму и спрыгнул в грязный снег. За ним кто-то погнался; пришлось удирать, оскальзываясь на тонкой наледи. Хмурого жалко. Феликса-то пусть вяжут, ему, небось, давно в тюряге прогулы записывают…

За спиной судорожно мигал свет, будто от неисправной вывески. Ноготь петлял, как умел; выскочил на большую людную улицу, нырнул в толпу, изрыгаемую подземным переходом, свернул за угол, потом ещё раз свернул. Настырный мент никак не отставал: Ноготь отчётливо различал топот тяжёлых ботинок среди мешанины обычных уличных шумов. Дыхалка понемногу начинала подводить.

За очередным поворотом показалось шоссе. Ноготь развернулся, едва не поскользнувшись на заледенелом асфальте, и рванул вдоль дороги; не стоит этот мент того, чтобы погибать под колёсами. В десятке шагов перед ним, взвизгнув тормозами, остановилась сверкающая белая тачка; пассажирская дверь распахнулась, из-за неё выглянула смутно знакомая рыжеволосая голова.

– Сюда! Залезайте!

Ноготь сначала запрыгнул в пахнущее кожей нутро машины, а потом подумал, зачем. Фифа, которую он пару недель тому назад за каким-то чёртом отбил у Хмурого, щёлкнула пальцами – дверь захлопнулась за Ногтем сама собой – и от души ударила по газам. Пятна фонарного света бешено понеслись навстречу.

– Вы рисковый, – спокойно заметила рыжая. – Пристегнитесь, будьте добры.

– Не хочу, – буркнул Ноготь, искоса разглядывая спасительницу.

Вблизи она казалась старше. Породистая – куда там поляку Феликсу! Ноготь таких видал только на рекламных плакатах фильмов про красивую жизнь. Пушистая шубка небрежно распахнута, придерживающие руль пальцы унизаны кольцами, точёный профиль будто художник набросал на испятнанном жёлтым светом ночном полотне. На миг отвлекшись от дороги, богачка метнула на Ногтя строгий взгляд и повторила:

– Пристегнитесь!

Ноготь безропотно щёлкнул пряжкой.

– Это зачем всё? – угрюмо спросил он. До него начинала доходить пугающая нереальность происходящего.

Женщина пожала плечами.

– У каждого должно быть право на шанс. Контроль иногда перегибает палку, – туманно пояснила она. – Я думаю, вы годитесь на что-нибудь более стоящее, чем мелкое вредительство.

– В смысле?

– В прямом. Как они вас нашли?

Ноготь недоумённо выругался.

– Кто-то вызвал, вот и нашли. Или вы не про ме… милицию?

– Не про милицию, – усмехнулась дама. – Давайте так: мы вас сейчас накормим и отмоем, я вам всё подробно расскажу, а там решите сами, что со всем этим делать. Расслабьтесь, пожалуйста, никуда я вас не сдам.

– Да уж я понял, – буркнул Ноготь. – Хотели бы – уже бы этому сдали… который гнался…

– Верно мыслите, – она отчего-то развеселилась. – Меня зовут Лидия. Вас?

– Ноготь, – вызывающе бросил он.

– А по-человечески?

Ноготь замялся. Само собой куда-то пропало желание ей хамить.

– Александр, – буркнул он.

– Очень приятно, – церемонно произнесла Лидия.

Машина, заложив лихой поворот, выскочила на просторную набережную. Ноготь не помнил, когда в последний раз бывал в центре Москвы. Наверное, пару лет тому назад, когда не отчаялся ещё найти в столице хоть какое дающее доход занятие. Легальное.

– У вас есть желание приносить пользу обществу? – ни с того ни с сего спросила Лидия. Она в своё удовольствие выжимала газ на полупустой дороге; растаявший и заново смёрзшийся снег под колёсами не слишком её беспокоил.

Ноготь честно задумался.

– Ну… Если оно мне будет приносить.

– Сносно, – подумав, решила Лидия и пошевелила в воздухе пальцами. – Будьте добры, найдите в моей сумке телефон.

Что-то требовательно ткнулось Ногтю в плечо. Дамская сумочка, та самая, на содержимое которой покушался Хмурый, висела в воздухе без видимой опоры и жёстким уголком сердито подпихивала обалдевшего пассажира.

– Ну возьмите же! Долго мне делать поправку на ускорение? – раздражённо поторопила Лидия.

Ноготь цапнул сумку. Ничего в ней не было особенного – кроме, пожалуй, очевидной дороговизны. Такую продай умеючи, и целый год можно жить… Лидия опустила ладонь на руль, как ни в чём не бывало. Да уж… Должно быть, вызвать пламя из ниоткуда для неё – детский лепет.

– А я тоже так смогу? – осторожно спросил Ноготь, не решаясь разомкнуть застёжку на сумочке. – Как вы сейчас?

Лидия повернулась к нему и тонко улыбнулась.

– Всё зависит исключительно от вас.

I. Ладмировы дети

С малых лет Ладмира в Заречье прозвали Рябым – за серые меты, оставленные на лице и руках болотной хворобой. А ещё Счастливцем, потому как в то лето из всех, кто занедужил, один он живой и остался. Свезло: заглянул в деревню мимохожий волхв, выходил мальчонку, имя своё оставил зареченским и наказал впредь звать сразу, не ждать, пока совсем худо станет. Тогдашний староста едва лоб себе не разбил, хвалы вознося Стридару. С тех пор, как помер старик Бажан Вихорский, и позвать-то было некого.

А Ладмир и впрямь после того стал удачлив, словно сама Рагела-судьба взяла пахарева сына под крыло. В какую бы передрягу ни впутался, выходил он всегда целёхонек, а то и с прибытком. Иной бы, может, загордился, принялся бы пробовать на зуб нежданный дар, выбился бы в большие люди – или сгинул без вести, прогневив однажды богов. Не таков был Ладмир. Усердно распахивал он по весне своё поле, сперва с отцом, а когда тому пришёл отмеренный срок – один; возил на торжище в Вихору ржаное зерно, ладил на дворе то баню, то ригу, ходил со всеми на капище благодарить богов за каждую новую весну. Под старым отчим кровом жили с ним почтенная матушка да незамужняя сестрица Милолика; когда же минуло Ладмиру двудесятое лето, привёл он в дом молодую жену – поморянку с Медвежьего берега. На неё всё Заречье сбежалось поглядеть: статная, чернокосая, со смелыми глазами и шалой улыбкой, отличалась она от ильгодских девиц, как орлица от воробьёв. В родном краю звали её Мааре, здесь же переиначили в Мару, чтоб языки не ломать о чужое слово. Под стать гордому облику оказался и нрав Ладмировой жены: взгляда перед мужчинами не опускала, старших же товарок могла подчас так приласкать хлёстким словцом, что тем только и оставалось стоять да глазами хлопать. Лиска, деревенская ведьма, крепко пришлую невзлюбила; с Лискою вместе – и половина зареченских баб. Может, за гордость и острый язык, а может, за то, что вслед поморянке все мужики оборачивались.