Наталья Резанова – Журнал Млечный Путь № 2 (28), 2019 (страница 15)

Но главные мучения начались в последующие дни. Ни на одну еврейскую тусовку - а мы с тобой в те времена на одни и те же тусовки ходили - я не мог пойти, не убедившись, в том, что тебя там не будет. А убедиться в этом я мог только одним способом - позвонив тебе. Если подойдешь - бросить трубку и отправиться на пуримшпиль или на кошерный пикник в надежде, что через час после прибытия не услышу вдруг твое очаровательное: "Простите, я немножко опоздала". Если подойдет Лия Ильинична, осведомлялся о твоих планах. И, если становилось ясно, что ты - да! - появишься на пикнике, или на пуримшпиле, или на концерте израильских певцов или на лекции заезжего раввина, я никуда не ехал. Ну что ты на меня смотришь, словно я башкой двинулся? Именно так все и было. Дослушай до конца и - поймешь.

Надо ли пояснять, что из ОЕКа я вышел и вообще стал избегать мест, где появляются женщины. В это время как раз открылась ешива в Кунцево, и я поступил туда учиться. Незабвенные дни! Мудрость, выпиваемая залпом, дурманила меня, вытравляя коварную память, излечивая то, что Пушкин назвал прежними сердца ранами, глубокими ранами любви. Все было бы ничего, но, к сожалению, вопреки всем правилам организации ешив, к нам вхожи были и дамы. Однажды на шабат приехала ты. В темном платье до пят, которое умудрялось скрывать твое горячее тело, которым недавно пользовался незнакомый мне Миша Кожинов. Нарушить шабат и воспользоваться транспортом я не мог, но и оставаться в ешиве был не в силах. Короче, сразу после вечернего кидуша отправился домой и пришел чуть ли не под утро. Потом неделю пил, не просыхая.

В Кунцево не появлялся. Через пару месяцев открылась суперортодоксальная ешива под Москвой, в Валентиновке. Туда я и сбежал, чтобы, уча, что сказал рабби Акива и что ему ответил рабби Меир, тихо дождаться твоего отъезда в Израиль. Да ничем я не обкурился! Слушай дальше! Должно быть, Валентиновка это то, что было мне нужно. Не Кунцево с его повышенной любовью к ближнему, романтикой поселенчества и религиозного сионизма и стремлением огиюрить весь мир, а именно харедимная Валентиновка, уводящая нас из этого грязного мира в светлый и бездонный мир Торы. Сколько раз, до кулачков обсуждая с одноклассниками проблемы того, кому достанется тряпка, найденная на дороге, а потом вдруг, наткнувшись на бесконечный, куда-то в небеса уводящий поток духовности, я бормотал Окуджавино "Давай, брат, отрешимся! Давай, брат, воспарим".

Ты уехала. Я не провожал тебя, только Лие Ильиничне позвонил, чтобы проститься, а потом попросил позвать к телефону Женьку и трепался с ним минут сорок, пока однокашники, ожидающие очереди у единственного на всю ешиву телефона-автомата не стали советовать мне обзавестись совестью.

После твоего отъезда я высунул нос из своей талмудической берлоги, осмотрелся и вскоре перекочевал обратно в Кунцево. Захотелось быть поближе к жизни. Женская группа уже функционировала вовсю. Там я и встретил Юлю Гольдберг.

Хупу мы подгадали так, что медовый месяц у нас пришелся как раз на алию. Представляешь, свадебное путешествие в Израиль, да еще и без возврата! Еще в Кунцево я закорешил с приехавшими к нам эмиссарами из одного маленького, но удаленького поселения в Самарии. Поселение было маленьким, а ешива в нем - большой. Там, ставши поселенцем, то бишь врагом еще не начавшегося тогда мирного процесса, а заодно и всего прогрессивного человечества, я и продолжил совершенствовать свое образование.

Ты же, как выяснилось, едва соскочив с трапа на горячую бетонную полосу Бен-Гуриона, стала активно печататься в русскоязычных газетах, причем, если первые статьи были ура-патриотическими или активно-религиозными, вроде очерка в защиту харедим, не дающих разрушать в угоду строительным подрядчикам старинные еврейские кладбища, то в дальнейшем... в дальнейшем, похоже, ты ощутила, что абсорбция в стране, которая родная, но чужая - это не самая легкая вещь на свете. И тональность твоих статей стала резко меняться. Укоряя израильтян, унижающих несчастных олим, ты приводила им в пример Станкевича, призывавшего российских евреев на страницах "МК": "Не уезжайте!"

Ты с болью писала о профессорах-никайонщиках, о стариках, мужественно зубрящих иврит... Я, правда, не понимал, почему этим старикам не приходило в голову оторвать филейные части от теплых совковых мест и не переместить их, равно как и остальные части тела в Святую землю лет двадцать назад. Глядишь - и работа бы поинтереснее нашлась и иврит бы дался полегче. Впрочем, а где я сам тогда был?

Одна твоя статья, чье название говорило само за себя - "Прощание с сионизмом" - произвела такое впечатление, что, по слухам, какой-то начитавшийся ее оле выбросился из окна. Ты всегда была безумно талантливой девчушкой.

Мы с тобой коллеги. По приезде, освоившись в самарийском поселении и в ешиве, я тоже начал печататься и примерно в тех же газетах, что и ты. Только я давал яростные репортажи о поселенческих демонстрациях и о разгоне их магавниками.

"Вы больше, пожалуйста, в таком оскорбительном для армии тоне не пишите!" - увещевал меня редактор, печатая мой очерк с подзаголовками "Глазами поселенца. Сокращенный вариант".

На тот момент и ты, судя по всему, уже чуток обустроилась и сменила гнев на милость по отношению к Израилю.

Встретились мы на конгрессе "Алия за единую и неделимую Эрец Исраэль". Я сдуру явился без жены, а ты, все в точности рассчитав и, зная, что я там буду, приехала с шестилетним Женькой на конгресс! Судя по одежде, с религией к тому времени ты рассталась бесповоротно.

"Дядя Гриша, - сказал он мне, хотя на тот момент я уже носил имя Цви. - Ты заходи ко мне иногда. Ты не к маме заходи, а к нам с бабушкой".

Твои волосы в тот вечер, казалось, еще щедрее обычного. Твое алое платье без рукавов и круто выше колен делало тебя просто обворожительной. Ты кого угодно могла свести с ума. И все-таки я устоял. Бы. Если бы не Женька. Мой панцирь был непробиваем для твоих чар. Но Женька его пробил.

С этого момента у меня с Юдит... Юдит... э-э-э... так с момента приезда в Израиль стала именовать себя Юля, моя жена, так вот, наши отношения с Юдит пошли вкривь и вкось. Всем она была религиозна, а вот детей заводить не хотела. "Сначала обустроимся, встанем на ноги..."

Дообустраивались мы до развода. Тебя за все это время я ни разу не видел. Пока бегали в "Мисрад мишпати", узнал, что ты вышла замуж за некоего Фурмана. Его Ави звали, да? Хотя откуда же тебе знать? Я учился, сам начал преподавать, вляпывался из шидуха в шидух, один другого безнадежнее. Ты в это время рожала детей: старшую - Мирьям и младшего - Арье.

А ты думаешь, почему я встал на дыбы, когда наших с тобой детей ты хотела назвать этими именами?

Ну потерпи, потерпи еще чуть-чуть, скоро все разъяснится. Знаешь, какое-то странное чувство было у меня. Я не ревновал. Вообще. Я был за тебя рад. Сейчас еще скажу - постараюсь без высокопарностей - вот ты живешь на еврейской земле, замужем за каким-то Гурманом, рожаешь еврейских детей - ну и слава Б-гу! А у меня, будем надеяться, тоже еще все сладится. Чай, не старик еще!

Теперь - самое поразительное. Нет, пожалуй, еще не самое, но поразительное. У меня один шидух вроде бы как начал свариваться. Девушка попалась... впрочем, неважно, что за девушка, это все осталось в отрезке времени, именуемом "жизнь-бет", нам пора переходить к жизни-гимел.

Короче, мы уже принципиально договорились о свадьбе, правда, дату еще не назначали, но проверку на неарийское происхождение уже прошли. И тут вдруг у меня возникло желание навестить тебя и незнакомого мне Фурмана.

Уроков у меня в тот день не было, адрес ваш я узнал в редакции газеты, где мы оба печатались... Решил сюрприз сделать и тебе, и Женьке, и Лии Ильиничне, и Мирьям с Арье, которых никогда не видел и которых давно любил. А что до Фурмана, так я не ощущал его своим соперником. У него жена. У меня шидух. А что что-то где-то когда-то было, так то где-то и когда-то.

Только не получилось сюрприза. Открыла плачущая Лия Ильинична и со слезами бросилась мне на шею. А в квартире дым, дым, табачный дым! Он был трезвым, этот Фурман, только глаза потухшие... Но перегаром - как от меня тогда в Кунцево.

Но, как говорит Жванецкий, у нас было. Вернее, у меня было.

После первых двух рюмок Лия Ильинична чуток успокоилась, а Фурман, наоборот, разговорился.

"Второго октября прошлого, девяносто шестого года", - сказал он, - она полетела в Москву на международный конгресс русскоязычного еврейства. Их там целая группа летела. Только она отделилась от группы - кого-то встретила. Так и осталась. Понимаете, Машка и Арье, ну и, конечно, Женька - они все трое зациклены на матери. Обожают - не то слово! Я летал в Москву, пытался уговорить. Встретился с ее фотографом - ну сука! Ему - что она есть рядом, что ее нет! А она смотрит на него глазами влюбленной кошки...

Стены в салоне, где мы пили, были не привычного в Израиле белого цвета, а выкрашены желтой краской, что, с одной стороны, делало помещение более уютным, а с другой - тусклый свет бесплафонной лампочки казался тут еще более тусклым, а стального цвета сигаретный дым еще более густым.

В общем, остался Фурман без детей. Всех, всех вытребовала ты - и Женьку и общих. В Москве их и в школу отдала. В общую. Все. Нет Израиля. И поверишь ли, Леночка, в ту ночь мне стало куда хуже, чем тогда в Москве. Как бы тебе объяснить? За годы, когда я по сто раз в день в благословениях произносил имя Вс-вышнего, выросло во мне стойкое ощущение, что весь народ наш - одна большая семья. И неважно, что голову этого Фурмана в жизни не увенчивала кипа и Лия Ильинична подает к водке закусь, купленную в олимовском магазине, так что мне остается только бормотать по-шолоховски: "После пятой не закусываю!" Все равно - семья, семья, семья!