Наталья Резанова – Псы и чародеи. Книга 1 (страница 3)

Тот, кто столь кощунственно напомнил его светлости Разрушителя, находился сейчас за городской стеной. Власти Дробезы предоставляли палачу жилье (если тот был вольнонаемный, а не из «ограниченно освобожденных»), но жить в черте города ему запрещалось. Таков был обычай. Дробеза давно не вела войн, город рос, и еще до правления Лайгде выплеснулся за прежние пределы. Дома поначалу лепились к старым крепостным стенам, потом стали отползать все дальше, так что вокруг Дробезы образовалось внешнее кольцо. Разумеется, здесь селилась только беднота. Но внутри прежней городской черты попадались кварталы ничуть не лучше. Дробеза не зря нуждалась в заплечных дел мастере: всевозможного ворья, грабителей, убийц водилось здесь более чем достаточно, и покойный Хати был далеко не худшим из них.

Однако не было известно случая, чтоб кто-то решился напасть на дом палача. Может быть, когда-нибудь, при других мастерах, но не теперь. Дабар внушал ужас. Собственно, палачу и полагается быть таким, и удивляться тут нечему.

Он вообще соответствовал тому образу палача, который существует в народе – мрачный тип, который почти не говорит, зато лихо управляется на эшафоте и с мечом, и с топором, и с палицей. И как бы ни убеждали себя зрители, что таков молодец он только супротив осужденных – скованных, связанных, измученных пытками, – встретиться с ним один на один никому не хотелось.

И они были правы.

Известно, что у палачей существует ряд побочных промыслов. Помимо одежды, обуви и прочего личного имущества казненных, что можно продать, в собственность палача отходит и кое-что еще. В первую очередь – сами казненные. Иногда, по особому распоряжению властей, тело отдают родственникам для захоронения, иногда выставляют на всеобщее обозрение, пока не истлеет. Но порой с останками палач может делать что хочет. А всякому известно, что кости, сердце, печень, черепа казненных или пепел сожженных – первейшие вещи для колдовства, или волхвования, или для приготовления различных зелий. Да что там останки! Кусок веревки с виселицы – и тот может служить талисманом и стоит приличных денег.

Так вот – Дабар никогда этим промыслом не занимался. С самого своего появления в Дробезе он пренебрегал обычаями. Это было даже несколько оскорбительно. Сколько бы ни платили палачу городские власти, лишних денег не бывает, всякий ремесленный человек стремится подзаработать. Но не Дабар. Правда, когда он таки обзавелся сожительницей, она приняла на себя часть пресловутой торговли, а именно продажу одежды и имущества казненных. От женщины никто большего и не ждал. Но исходный материал для зелий и талисманов по-прежнему не выставлялся на продажу, и обывателям Дробезы приходилось обходиться без этих ценных приобретений. Никто не просил женщину – ее звали Кери, – чтоб она уговорила сожителя заняться пресловутым промыслом. Даже самый грязный старьевщик, скупающий тряпье казненных, даже вор, грабящий могилы, – отребье преступного мира – кто угодно ставил себя неизмеримо выше женщины, делящей постель с палачом, и просить ее было ниже их достоинства. Обращаться же с подобной просьбой к самому Дабару никто не смел. Его слишком боялись. И правильно делали.

Одежда бандитов Хати стоила немного, но все же чего-то стоила, и Кери несколько задержалась, чтобы передать ее тряпичнику. Дабар ушел раньше, как обычно, не обратив внимания на ее старания. Она не обиделась, как не обижалась на любые его поступки. Знала, что ему ее торговля не нужна, как не нужны все ее попытки хоть как-то наладить домашнее хозяйство, привести в порядок жилье, готовить, стирать, убирать.

Это было нужно ей. Так она могла на время обмануть себя, поверить, что она в чем-то полезна Дабару. Он не бранил ее за эти бессмысленные усилия (лучше бы бранил, порою думала она). Слова грубого не сказал. Он вообще мало говорил, и то, что Кери знала о Дабаре, было основано не на словах, а на том, что она видела.

Сейчас она спешила домой. На окраинных улицах, узких, вонючих, завешанных сырым бельем, даже в солнечные дни царила вечная тень, и не было необходимости кутаться в платок. Но она все равно прятала лицо. Всегда так делала, выходя из дому. Ей не хотелось, чтоб люди на нее смотрели. Притом что уберегало Кери в трущобах именно узнавание. Никто не посмел бы напасть на женщину палача.

Теперь – не посмел бы.

Вот обругать черным словом, плюнуть, швырнуть в нее камнем или какой-нибудь тухлятиной – другое дело. С этим Кери сталкивалась постоянно. Однако Дабару никогда не жаловалась. Оно того не стоило. И спешила она не оттого, что опасалась воров, подгулявших компаний или уличных мальчишек. Она боялась, что не застанет Дабара дома.

Казни в Дробезе свершались регулярно, но такие, как сегодня, – довольно редко. И Кери уже приходилось видеть, что бывает с Дабаром после массовых казней.

Она едва успела – Дабар уже собрался в дорогу.

В нем трудно было узнать того изможденного доходягу, который нынче утром не мог без посторонней помощи подняться по лестнице. Этот человек выглядел воплощением силы. Казалось, он без труда способен завязать узлом кочергу – только Дабар ни за что не стал бы тратить время на подобные глупости. Одежду, забрызганную кровью, он успел сменить на чистую, ничем не выдававшую его ремесло, – простую рубаху, темно-синий кафтан, штаны из чертовой кожи и дорожные сапоги. Сверху накинул потрепанный черный плащ.

Сборы его носили вполне определенный характер. Кери знала, что он не возьмет с собой ни еды, ни денег – все оставит ей. Зато оружие… В этой мрачной лачуге, которой Кери тщетно силилась придать уют, было много оружия. И знающие люди не спутали бы его с боевым. Кое-кто сказал бы, что и честного слова «оружие» сии предметы не заслуживают. Орудия – это да.

Здесь было далеко не все, чем Дабар пользовался в работе, значительная часть оставалась в тюрьме и числилась городским имуществом. Но вот меч у Дабара был собственный – с ним он пришел в Дробезу три года назад. Более тяжелый и короткий, чем те, что приняты в бою. Но он и в бою мог с ним управляться. Равно как ножами, которые использовал не только для допросов.

Меч и ножи он приладил на поясе. Под плащом их не будет видно.

– Уходишь? – тупо спросила Кери. Притом что понимала – вопрос не имеет смысла.

Дабар промолчал – не было смысла и в ответе.

Она размотала платок – жест машинальный, Кери привыкла так делать, возвращаясь домой. Здесь причины скрывать лицо не было – и другие женщины при таком лице выставляли бы его на всеобщее обозрение, а не прятали.

Она была более чем привлекательна – высокий лоб, короткий прямой нос, крупный, но изящно очерченный рот, синие глаза под густыми ресницами. Темные волосы, было дело, приходилось остричь, но за год с лишним они отросли, и со временем стали бы такими же пышными, как прежде.

Родись Кери в семье хоть с небольшим достатком, ее бы называли красавицей. Но для женщины из низов красота чаще становится проклятием, чем шансом на удачу. Кери знала это по своей прежней жизни. А в жизни нынешней… она не была уверена, что Дабар вообще замечает, как она выглядит.

У порога он все-таки задержался. Произнес:

– Деньги получишь у казначея.

В его словах не было ни тепла, ни сочувствия. Но они были словно камешек, подтолкнувший лавину. Кери бросилась к нему, упала на колени.

– Не уходи! Пожалуйста… У тебя не хватит сил…

– Их было десять, – сухо ответил он. – Я выдержу.

Слезы, которые Кери сдерживала по дороге домой, теперь лились неудержимо, она давилась рыданиями. Но не сделала попытки вцепиться в его одежду или обхватить его ноги. И не в том было дело, что Дабар мог отшвырнуть ее единым движением.

– Я должен идти, – сказал он. – Нет времени.

Из-за пелены слез Кери не смогла разглядеть, как захлопнулась за ним дверь. Дабар не оттолкнул ее, но и не обнял. Как обычно.

Он был для нее всем – защитником, кормильцем, хозяином, отцом, братом, и преданность ее принадлежала ему без остатка. Не был он только тем, кем его все считали – ее любовником.

Лишь самая последняя шлюха может сойтись с палачом – таково общее мнение. Но она с ним не сошлась. Да и последней в то время Кери не числилась. Хотя и не первой. Трактирная служанка – вот кем она была. Хорошего мало, но жить можно, да она и не представляла другой жизни. Родители умерли во время морового поветрия, выкосившего бедняцкие кварталы Дробезы, когда ей было лет семь. Кери зараза почему-то обошла стороной. Ее приняли на работу – из милости, как ей внушали, и продолжали внушать, хотя прошло уже больше десяти лет.

Жизнь была не сладкая, но та, к которой можно притерпеться. Она и терпела – до того вечера, когда хозяин услал ее с каким-то поручением. Теперь Кери уже не помнила с каким, это не имело значения, ее часто гоняли по пустякам, хозяин знал, что она добросовестна и безотказна.

С тех пор, как Кери поселилась у Дабара, она никогда не жалела тех, кого он пытал и казнил, хотя раньше могла всплакнуть над любой чужой болячкой. И не потому, что стала бессердечной. Просто она знала – эти люди не заслуживают жалости. Жаль только, что не все они попадают в камеру пыток и на эшафот.

Хати Жареные Пятки и его банда были мерзавцами, но их все же можно было понять. Они мучили и убивали ради денег, а не из удовольствия. Те, кому попалась Кери на ночной трущобной улице, были гораздо хуже. Если б они просто изнасиловали ее, она бы с этим смирилась. Кери не была шлюхой, но и девственницей тоже не была. Невозможно остаться таковой, служа в убогом трактире. Насилие и побои были неотъемлемой частью ее жизни. Но то, что случилось с ней тогда… Она заперла эти воспоминания в своем мозгу. Не забыла, но запретила воспоминаниям принять какую-то форму. Иначе бы она помешалась.