Наталья Резанова – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15) (страница 9)

– Так с чем… – начал официант.

– Три, – перебил Дидро. – Три чашки двойного кофе, три омлета с зеленью и сыром и три полных салата.

Официант удалился, соображая, сможет ли старикан осилить столько еды и, главное, столько кофе – ему вредно для сердца, он слышал, что бывший комиссар перенес инфаркт.

Сюда бы хорошо сейчас наряд полиции, думал Дидро, выйдя из кафе и наблюдая за происходившим с противоположной стороны улицы. Можно попросить Марселя, но… пока объяснишь… да и не объяснишь ничего на самом деле.

Дорнье сказал несколько слов, которые Дидро, конечно, не расслышал. Мельяр резко обернулся, дернулся было бежать, но понял, что с Дорнье нет смысла тягаться в скорости. А может, другие соображения сыграли роль – он что-то ответил, и Дидро показалось, даже протянул руку для пожатия, но отдернул.

Можно было вмешаться.

Комиссар махнул рукой, привлекая к себе внимание, но отреагировал на его жест только водитель проезжавшего такси. Он прижал машину к тротуару, загородив от комиссара Дорнье с Мельяром.

– Нет, поезжайте, – раздраженно сказал Дидро, пытаясь увидеть что-нибудь поверх крыши машины. Водитель, однако, не торопился, и Дидро, обойдя машину, увидел, как Дорнье, взяв Мельяра под руку, чему тот ощутимо сопротивлялся, переходил улицу все в том же неположенном месте.

– Ну и хорошо, – сказал Дидро. – Вот и встретились.

Увидев комиссара, велосипедист дернулся, но не сумел вырвать локоть из цепких пальцев Дорнье.

– Вы этого человека искали? – спросил Дидро, помогая Дорнье провести велосипедиста в кафе и усадить за столик. Мельяр не сопротивлялся, только смотрел по сторонам взглядом, в котором Дидро не увидел ничего, кроме недоумения. Комиссар сел так, чтобы перехватить велосипедиста, если тот вздумает дать дёру. Дорнье усмехнулся и сел напротив, Мельяр оказался между ними, да еще и спиной к стене – мало шансов, что ему удастся сбежать, разве что, опрокинув столик и устроив в кафе небольшой дебош.

– Этого, – буркнул Дорнье. – Только не думал, что можно было не суетиться. Ладно, моя ошибка.

– Мельяр, – протянул Дидро, разглядывая велосипедиста, сидевшего, положив ладони на стол и закрыв глаза, будто ребенок, воображавший, что таким образом отгораживается от мира. – Среди студентов, насколько помню, не было человека с такой фамилией.

– Конечно, не было, – продолжал бурчать Дорнье. Он будто разговаривал сам с собой и не заботился о том, чтобы быть услышанным. – Не могу понять, куда он дел велосипед. Он ехал на велосипеде, когда упал, верно? Или моя память опять…

– Велосипед, – пояснил Дидро, – стоит у меня в прихожей. Почему, кстати, вы меня не дождались?

– Я не имел никакого представления о том, что может произойти, если мы… э-э… окажемся в одной пространственно-временной ячейке. У меня только теоретические расчеты, как я мог быть уверен? Я бы хотел взглянуть на велосипед, но… Ладно, потом.

– Велосипед имеет отношение к делу? Я имею в виду… к тому делу.

– С какой стати? – удивился Дорнье. – Пожалуйста! Я все объясню. Теперь. Когда. Все. Элементы. Пазла. Собраны. Так у вас говорят в полиции? Или это в детективных романах?

– То есть, – заключил Дидро, – вы знаете, кто и, главное, как убил Понселя летом тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года?

– Теперь да, знаю.

– Этот? – Дидро кивнул в сторону Мельяра, продолжавшего делать вид, будто он физически отсутствует в реальном мире. – Или вы? Или вас?

– Послушайте… Нет, вы совсем…

– Тогда кто? Если ни убийцы, ни жертвы нет среди присутствующих…

– Есть! Конечно, есть, как иначе?

Если бы официант в этот момент не принялся расставлять тарелки с омлетом и салаты, Дидро, скорее всего, перегнулся бы через стол, схватил Дорнье за грудки и что-нибудь непременно с ним сотворил.

– Значит, – сделал он вывод, – убийцей являюсь я, поскольку других вариантов не существует.

– Почему же? – неожиданно вступил в разговор Мельяр, так и не открыв глаза. – Других вариантов существует бесконечное множество. Бесконечное, а вовсе не дихотопия добра и зла, как принято считать.

Умолк он так же неожиданно, как заговорил.

– Что такое дихотопия? – спросил Дидро.

Мельяр открыл глаза и посмотрел на комиссара долгим изучающим взглядом. Сделав для себя какие-то выводы, кивнул, покосился на сидевшего от него по правую руку Дорнье и ответил:

– Дихотопия – это такое решение квантовых уравнений, когда коллапсируют все потенциальные состояния, кроме двух, отличающихся друг от друга только знаком. Добро и зло. И от консенсуса в научном сообществе зависит, какое значение считать добром, а какое злом.

Произнеся эту загадочную для Дидро фразу, Мельяр опять закрыл глаза и, успев увидеть стоявшую перед ним тарелку с омлетом, принялся шарить правой рукой по столу в поисках вилки.

– Это примерно то же самое, – пояснил Дорнье и вложил вилку в ладонь Мельяра, – что разница между электроном и позитроном. Почему считается, что у электрона заряд отрицательный, а у позитрона положительный? Да просто договорились так в свое время. Могли договориться иначе, ничего в мире от этого не изменилось бы. Так вот этот… м-м… господин принадлежит к группе физиков-теоретиков, которые полагают, что дихотопные решения уравнений Шредингера эквивалентны. Не тождественны, но эквивалентны, а потому физика не может дать никому права выбора между добром и злом.

Отмахнувшись от ошарашенного выражения лица своего визави, Дорнье продолжил:

– И в таком случае среди нас действительно нет преступника, поскольку убийство – не преступление.

Дидро смотрел, как Мельяр, закрыв глаза, ест яичницу: ловко, даже с изяществом, ни разу не ошибившись и не отправив вилку мимо рта.

– Циркач, – буркнул он, и Дорнье хмыкнул.

– В каком-то смысле, – согласился он. – Но, вообще говоря, замечательный физик. В том и проблема.

– Физик, значит, – покачал головой комиссар. – Еще один. Вы, получается, знакомы? И это его вы хотели отыскать в Париже с моей помощью? Но вы говорили, что хотите встретиться с кем-нибудь из свидетелей гибели Понселя?

– Свидетелей, – уточнил Дорнье, – там не было.

– Да ну? – сказал Мельяр с полным ртом.

– Да, – отрезал Дорнье.

Дидро покончил с омлетом, отодвинул тарелку и придвинул чашку с кофе. Посмотрел с отвращением: это была уже десятая или даже двенадцатая чашка с утра, кофе булькало у комиссара в желудке, не оказывая, впрочем, влияния ни на мыслительную деятельность, ни на сердечную мышцу. Дидро не чувствовал ни ясности в мыслях, ни бодрости в теле, ни, наоборот, сонливости: ничего такого, что приписывали действию кофеина. Будто не кофе, а воды напился.

– Господа, – сказал он. – Давайте не будем говорить загадками. Вы оба, похоже, прекрасно понимаете друг друга, а я не понял ничего, кроме того, что один из вас – убийца, а кто-то воображает себя еще и жертвой.

– Неправильно формулируете, господин дивизионный комиссар, – поморщился Дорнье, – ну да ладно.

– Вы сказали, что точно знаете, что произошло в пещере в августе шестьдесят седьмого года.

– Теперь знаю, да.

– Не объясните ли? У меня тоже есть соображения, и я их выскажу, выслушав вас. И вас, – он ткнул вилкой в сторону Мельяра, который наконец окончательно проснулся и переводил взгляд с комиссара на Дорнье и обратно. Происходившее его веселило – во всяком случае, такой вывод можно было сделать по выражению его лица.

– А чтобы между нами не было неясностей в юридическом смысле… – Дидро не хотелось этого говорить, но он понимал, что сказать надо. – Срок давности по тому убийству закончился больше двадцати лет назад. Дело отправлено в архив гораздо раньше. Никто не собирается возобновлять расследование даже в связи с вновь обнаруженными обстоятельствами. Поэтому, если кто-то из вас сделает признание… Во-первых, оно будет юридически ничтожным, поскольку сделано в неофициальной обстановке, без протокола, и человеку, который уже три года не имеет к полиции никакого отношения. Во-вторых, даже если бы признание было сделано под протокол в кабинете министра внутренних дел, убийцу нельзя было бы взять под стражу в связи, как я уже сказал, с истечением срока давности. Да и признание, как известно, не является доказательством вины при отсутствии физических улик.

Дидро и сам поразился: столь длинной и витиеватой фразы он не произносил очень давно. Может, вообще никогда.

Пока он говорил, пришло решение.

– А сейчас, – закончил Дидро, – мы перейдем улицу и поговорим у меня дома. Кофе не обещаю, оно у меня из ушей вытекает, ужин тоже, вряд ли Марго успела его приготовить, тем более, на троих – сама-то она не ужинает, сохраняет фигуру. Маргарита – моя сестра, – пояснил он, хотя никто не спрашивал у него пояснений. – Итак?

– Велосипед, – сказал Мельяр. – Я искал его.

– Ваш велосипед стоит у меня в прихожей.

– О! Тогда я в вашем распоряжении.

– Хотел бы я посмотреть… – начал Дорнье и перебил себя. – Хорошо, я тоже согласен.

Велосипед стоял, прислоненный к стене, только не слева от лестницы, а справа, под окном. Видимо, Марго переставила. Дидро думал, что при виде собственности Мельяр взволнуется. Огорчится, что руль свернут, и придется тащить велосипед в мастерскую, но Мельяр бросил на машину равнодушный взгляд, зафиксировав ее присутствие, и спросил:

– Куда?

– Направо, – показал Дидро на дверь, которая вела в гостиную. Там, конечно, было набросано всякого хлама, но, с точки зрения комиссара, проводившего в гостиной большую часть дня, и Марго, время от времени ставившей на место забытые братом предметы, все здесь было в порядке и готово к приему гостей. Дорнье сел на короткий, двое едва поместятся, диван, смахнув на пол десяток дисков с яркими обложками, и принялся, не скрывая интереса, осматриваться. Мельяр остановился, переступив порог, и оглянулся, будто хотел запомнить путь к отступлению.