Наталья Резанова – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15) (страница 13)

– Кто-то здесь умрет. Сегодня. Скоро. Впрочем, ладно. Молчу.

– Это угроза? – спросил Дидро.

Мельяр покачал головой и погрузился в привычное раздумье.

С Дидро происходило странное. Слова Мельяра произвели на него гипнотическое действие. Голова стала тяжелой, глаза захотели закрыться, Дидро подумал, что придется поддерживать веки пальцами, и эта мысль ввергла его в никогда не испытанное состояние.

Он прекрасно понимал, что сидит в кресле, ладони на подлокотниках, палец на кнопке мобильника, голова опирается на подголовник. В то же время он находился на плато перед пещерой, был прохладный, но ясный летний день.

Он смотрел в глубину пещеры. Еще не вошел, но знал, что должен войти первым и никого не впускать, пока все не осмотрит, хотя студенты уже входили и натоптали, и что-то наверняка трогали. Он не вспомнил эти свои мысли – он снова их подумал. Не воспоминание это было, а реальность, в которую он вернулся, странным образом ощущая и тепло подлокотников, и прохладу утреннего воздуха. Он увидел движение внутри пещеры – и это точно была не воспоминание, потому что ТОГДА ничто в темноте не двигалось. В пещере находилось что-то, к чему он не хотел прикасаться, но к чему его тянуло. Пугало и притягивало, зазывало и отталкивало.

Дидро шагнул. Это оказалось не так-то просто, сидя в кресле: возникло неприятное ощущение, которое он не мог ни определить, ни отогнать. Он крепче ухватился за подлокотники и сделал еще шаг. Пещера звала его, и он шел на зов, зная: то, что он увидит, станет для него не просто шоком, но чем-то более страшным, чем шок, более невероятным, чем призрак отца, явившийся ему однажды в детстве, когда он проснулся ночью от непонятного возбуждения и увидел на фоне светлевшего окна еще более светлый силуэт, в котором не мог не узнать мужчину, у которого он год назад сидел на коленях и слушал страшную и веселую сказку. Призрак исчез спустя пару секунд, а ощущение осталось на всю жизнь и сейчас повторялось.

Там двигалась смерть. Призрак смерти? Или она сама?

Чушь. Но кто-то двигался там, в темноте.

Дидро еще крепче вцепился в подлокотники и включил фонарик, отобравший у темноты лишь мелкие камни у входа. Но движение в глубине прекратилось, а может, из-за светового контраста стало невидимо, затаилось, ждало.

Помедлив, Дидро уперся ногами в пол комнаты, ощущая его неподвижную уверенность, и быстрым шагом (пусть студенты не подумают, что он колеблется) вошел в разверстый зев, будто в пасть левиафана.

Ощущение, которое Дидро так и не смог определить, отпустило его мгновенно. Просто пещера, каких сотни в этих горах. Он подался вперед, обхватил руками колени, отпустив, наконец, подлокотники, которые, как ему показалось, облегченно вздохнули (или это был вздох Дорнье?). Повел лучом фонарика вдоль стен (сухо, хотя в воздухе стояла едва ощутимая сырость), осветил пол (несколько рюкзаков, разложенная салфетка с остатками еды, раскрытый спальник), а чуть дальше… Как и сказали студенты. Тело их товарища лежало на левом боку, рана в затылке хорошо была видна в ярком луче фонарика. Крепкий удар, и камень, которым кто-то нанес рану, должен быть где-то здесь.

Дидро обошел труп, чтобы посмотреть мертвецу в лицо.

Дорнье, да.

Как, сказали студенты, звали их товарища? Понсель?

В движении воздуха, принесшего тление, Дидро ощутил что-то еще. Живое. Человеческое. Знакомое.

Запах парфюма, мужской одеколон, который он терпеть не мог и которым пропах, как ему порой казалось, весь полицейский участок.

Кто-то дышал ему в затылок.

Дидро медленно обернулся, подняв фонарик. Глаза были знакомые. Такие же, только живые. Как у Дорнье, лежавшего на камнях. То есть Понселя. То есть… Да бог с ним, как его зовут, как звали… Он стоял, загородив дорогу к выходу, и спокойно смотрел, как полицейский хватает ртом затхлый, напоенный мертвечиной, воздух.

Камень, которым была нанесена рана, Дорнье держал в правой руке, а левую поднял и прикрыл глаза – то ли от света, то ли от взгляда Дидро.

– Ну вот, – произнес он, почему-то не открывая рта. Голос доносился то ли от стены слева, то ли от нее только отражался, а источник находился справа. Голос будто бродил по пещере и возникал то тут, то там. – Ну вот, пазл у вас сложился, наконец, господин дивизионный комиссар?

«Курсант-лейтенант», – хотел поправить Дидро, но Дорнье, стоявший перед ним, молчал, а тот, что говорил, был прав. Дивизионный комиссар, конечно. Бывший.

– Нет, – буркнул Дидро. – Наоборот. Если я что-то понимал раньше, то теперь…

Правая нога в колене затекла, и он вытянул ноги, туфли шаркнули по паркету, звук был очень тихим, но, отразившись от всех стен – в комнате и в пещере – втек Дидро в уши и застыл.

– Сколько вас, Дорнье? – спросил Дидро, не позволяя голосу звучать напряженно. – Один здесь, второй мертвый в пещере, третий в пещере живой, и я могу его…

Ладони он опять положил на подлокотники, кожа кресла давно потерлась, он ощущал пальцами ее шероховатость, и в то же время (в том же ли месте?) протянул правую руку (фонарик переложил в левую) и коснулся одежды… выше… теплой шеи, подбородка, щеки… Дорнье хмыкнул и отступил назад, сразу пропав из виду, но луч фонарика легко нашел цель, и физик отвел взгляд.

– Потрогали? – насмешливо спросил Дорнье. – Вы решили, что я призрак? Вспоминайте, друг мой.

– Камень! – потребовал Дидро и протянул руку. Или ему показалось, что протянул? Или вспомнил, как протягивал руку за камнем?

– Где можно спрятать лист? – задумчиво произнес Дорнье. – Естественно, в лесу. Я не люблю английскую литературу, но патер Браун был прав. Где можно спрятать камень? Среди других камней.

– Вы не прятали камень среди других камней. Мы здесь все перевернули.

– Когда успели? – удивился Дорнье. – Вы только что вошли. Доктор Леру ждет снаружи вашего разрешения осмотреть тело.

Дидро оглянулся. Дорнье сидел на диванчике, приложив к щекам ладони, пальцы чуть заметно вздрагивали. В обычном состоянии Дидро этого и не заметил бы, он не был мастером отмечать мелкую моторику у подследственных, больше ощущал их состояние, но сейчас пальцы Дорнье его раздражали, мешали сосредоточиться, а еще Мельяр подался вперед и смотрел на комиссара так пристально, будто у него было несколько глаз, и взгляд давил на сознание. Дидро отвернулся, но встретился взглядом с сестрой и подумал, что Марго может… должна… обязана ему помочь. Она понимала что-то, чего не мог понять он. Она поняла, а теперь сидит и смотрит, как в детстве, когда они вдвоем что-то ломали. Марго начинала пялиться на него, взглядом уговаривая взять вину на себя: ты же мальчик, ты старший брат, ты должен…

– Не надо так смотреть, – пробормотал Дидро.

– Мишель, – сказала Марго, – это действительно он.

Дидро поднялся, ощущая неуверенность в движениях. Его заносило, он не мог отделить себя здесь, в комнате, от себя здесь, в пещере, но нужно было сделать всего два шага, и он их сделал, сумев не упасть, хотя нога налетела на камень, и он споткнулся на ровном месте. Дидро склонился над сестрой, она смотрела на него снизу вверх, и его поразило ее спокойствие.

– Ты не можешь знать этого… этих…

Марго подняла правую руку и коснулась указательным пальцем его щеки. Как когда-то. Давно. И не здесь. Он твердо знал, что не здесь, хотя и помнил, как в детстве сестра прикасалась к его щеке, когда хотела чего-то добиться: нежно, осторожно, но в то же время властно. Это было, но он знал, что Марго никогда так не делала – если хотела чего-то, то брала его за руку.

– Помолчи, Марго, – произнес Дорнье, а Мельяр что-то пробурчал под нос. – Он начал вспоминать, не мешай. Он должен сам сложить пазл.

– Сам, – пробормотал Дидро, все глубже погружаясь то ли в глаза Марго, то ли в себя, того, каким он был и каким не был. Ему показалось – это было неприятное ощущение, хотя и быстро прошедшее, – будто он одновременно жив и мертв, здесь и там, тогда и теперь. Мелькнуло воспоминание о когда-то где-то прочитанном – то ли в журнале, то ли в газете. «Кошка Шредингера существует одновременно во всех своих состояниях, она и жива, и мертва, и это физическая реальность, а не ожидание увидеть ее живой или мертвой. Это называется суперпозицией».

– Кошка Шредингера? – Дидро произнес эти слова вслух, хотя они не имели отношения ни к чему, происходившему в этой комнате и в этой пещере.

– Вот! – воскликнул Мельяр, и голос его будто толкнул Дидро в спину, он еще ниже наклонился к Марго и еще глубже заглянул в темную воронку ее взгляда. – Вот! Вы слышали? Дальше, Дидро, дальше, вы на верном пути!

Дидро наклонился слишком сильно и упал перед Марго на колени, но ощущение было таким, будто он поднялся и отступил на шаг.

– Иисус… – бормотал за его спиной Мельяр. – Это точка бифуркации. То есть, одна из множества, но самая важная для человечества. Иисус – как кошка Шредингера, да. Состояние суперпозиции. Добро и зло всегда существовали в суперпозиции, как иначе?

Дидро заставил себя подняться и упасть в кресло, но не мог покинуть пещеру, и не потому, что там был труп и там был живой Дорнье… то есть Понсель… Заныло в затылке. Поднялось давление – признаки были ему знакомы, но он почему-то не был уверен, что болит именно его затылок и именно сейчас.

– Выбор между добром и злом – фундаментальный закон мироздания, а физики – подавно, – растягивая звуки, продолжал Мельяр.