Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 59)
Говоря о последних, стоит также принимать во внимание, что слишком большую свободу поведения ни одна из традиционных культур Европы допустить не могла. Патриархатная моногамная семья, создававшаяся с определенно выраженной целью рождения детей, предполагала происхождение их от определенного отца – иначе рушилась вся схема и порядок наследования. Кроме того (и вследствие того), сложившиеся правила поведения были тем внутренним регулятором, без которого культура не устояла бы. Без понятия «нормы» и отклонений, без правил, которые должны были все соблюдать, мог возникнуть тот хаос в области морали, который выразила русская поговорка «Дай душе волю – захочет и боле».
Пространства для мобилизации продуцировались самой экспансией надзора: чем более въедливо власть старалась проникнуть в помыслы индивида, тем больше она нуждалась в методах устрашения, которые бы привели к покорности. Власть надзирающего и наказывающего предполагала укрепление иерархий – оступившаяся оказывалась в полной власти и подчинении от тех, кто устраивал ей «вывод». Участники же жуткого действа возвеличивались, не совершив никаких поступков, кроме соучастия в опозорении. Господствующее положение мужчины в семье, строгое преследование супружеской неверности женщины, связь понятий «прелюбодеяние» и «разврат» в основном с проступками женщин гиперболизировались в религиозных догматах, а уж согласно им женщина считалась самим источником греха[1299].
Когда речь шла о нецеломудренности, непостоянстве, неверности, мужская культура – вспышками ярости, физическими расправами – фактически наказывала женщин за собственные слабости и потребность в них (ведь воспроизводить себя можно было только при участии женщин). Именно эти факторы руководили (и вероятно, все еще лежат в основе) психологическим насилием над теми женщинами, которые решались, несмотря на все запреты и правила, на угрозы самых страшных физических расправ, все-таки проявить собственные желания и предпочтения. Законы писаные и неписаные, светские и церковные обещали им физическое и психологическое насилие, оскорбления, упреки, грубость, боль, страх, но… девушки и женщины решались на преступление запретов и сохраняли тем самым самоуважение, поскольку доверяли своим желаниям и своей воле.
Для чего применялись позорящие наказания?
Авторитаризм власти жесткими методами закреплял в нормативно-ценностной личностной парадигме индивида в качестве значимых личностных качеств уважение к сильному, страх перед его гневом, смирение и покорность перед лицом традиции. Сила, насилие – часть порядка господства; насилие над нецеломудренной девушкой и женой-изменщицей – это деструктивная реакция на уменьшение женского соучастия в правилах поведения, разделяемых данной социальной группой[1300].
Если хронологические пределы бытования устыдительных наказаний для женщин во всей Европе – это период Нового времени (XVI–XVIII века с задержкой в России до середины-конца XIX века), то пределы географические требуют специального изучения и размышления.
Сильно схематизируя и огрубляя, можно все же заметить: чем севернее – тем реже была применимость опозорения, менее жестокими были сами формы устыжения. Чем южнее – наоборот.
Приведенный выше материал заставляет задуматься о том, что же явилось причиной региональных различий в отношении к позорящим наказаниям. Нехватка женщин кажется в этом контексте слишком простым (не значит: не релевантным), но все же очевидным объяснением, которое, пожалуй, может не «сработать» в ряде контекстов. Нехватка женщин в отдаленных от городов местах селений «рудознатцев» в Сибири не означала, что женщин сразу же ценили там больше и относились к ним лучше. Можно предположить наличие разных гендерных порядков или разных вариантов патриархальной гендерной асимметрии, которые формировались по-разному в разных геокультурных зонах. Специальное изучение выявленного в данном тексте удивительного феномена потребует учесть сразу множество факторов: социальный состав (абсолютно разный на юге и на севере России), религиозные представления (скажем, сохранность старых, дохристианских форм верований или православного сектантства). Можно включить в качестве переменной и такой фактор, как показатели официальной сексуальной преступности (на Севере они в XIX столетии были исключительно высоки, а вот в южной и центральной России сохранилось довольно мало судебных дел). Это может означать и то, что на севере России предпочитали подобные дела решать судебным порядком, а на юге – внесудебными мерами, где позорящие стратегии могли занять свое «почетное место».
Так или иначе, но уже в начале XX века и педагоги, и юристы активно выступали против жестоких наказаний. Тем более что наказываемые способы поведения не исчезали; они почти всегда возвращались замаскированными или сопровождаемыми другими (это показала краткая история XX века).
В эпохи кризисов и социальных разломов, когда стоит вопрос о выживании, все общества обращаются к традиционному, ища в нем ответы на наболевшие вопросы сегодняшнего дня, но всегда ли апробированное веками может соответствовать современному уровню мышления и правосознания? Лишь авторитарная культура апеллирует прежде всего к запретам. Демократическая – исходит из реальных людей, чей порог стыда может быть различен, как и их самоуважение, внутренние ценности, стремление быть понятыми, а также принятые обществом формы приличия.
Но наша авторитарная культура апеллирует именно к запретам.
ГЛАВА VI
Рационализация сексуальности
медицинский, публицистический и феминистский дискурсы
Регулирование рождаемости – важнейшее понятие, характеризующее репродуктивное (прокреативное) поведение, то есть систему действий, межличностных отношений и эмоционально-психических состояний, связанных с рождением детей или отказом от них, как в браке, так и вне брака. Противоречивые результаты современной демографической политики, трансформация института семьи и родительства заставляют пристальнее вглядываться в историческое прошлое, выявляя наиболее типичные для России тренды, находя в прошлом истоки современных проблем, намечая пути их решения.
Данная глава нацелена на изучение тенденций в репродуктивном поведении российских женщин в XIX – начале XX века, связанных с изменением государственных и социальных институтов, буржуазным развитием, процессами урбанизации и рационализации сознания, распространением профессиональной медицины. В фокусе внимания – новые стратегии в репродуктивном поведении, распространение способов контроля над рождаемостью и легитимация практик абортов в обществе.
Ключевыми для изучения трансформации репродуктивного поведения явились теория социального конструирования реальности (П. Бергер, Т. Лукман)[1301], рассматривающая сексуальные отношения и репродуктивное поведение в качестве «пластичного» опыта, зависящего прежде всего от социальных условий, а также теория рационализации, введенная в широкий научный оборот М. Вебером. Рассуждая о типах целерационального поведения, М. Вебер отмечал возникновение в определенные исторические периоды тенденций целерационального отношения к репродуктивному поведению и появление рационализации сексуальности[1302]. Российские социологи (С. И. Голод, А. Г. Вишневский) рационализацию сексуального поведения связывают с его отделением от репродуктивных способностей, с процессом «автономизации матримониального, сексуального и прокреативного поведения»[1303]. Они называют данное явление «революцией репродуктивного поведения», оказавшей существенное влияние на формирование новых гендерных ценностей и отношений в обществе[1304].
Репродуктивные установки во всех странах и культурах очень инертны. Воспроизводство потомства и женская сексуальность в контексте патриархального общества, в котором доминируют традиционные взгляды на женские и мужские социальные роли, рассматривались в неразрывной связи. Материнство, а значит, беременность, деторождение и уход за ребенком, были исключительным содержанием женской повседневности вплоть до середины XIX века. С изменениями социальных структур общества, с его буржуазным развитием, урбанизацией, разрушавшими традиционный патриархальный уклад, с развитием идей женской эмансипации, вслед за изменением социальных ролей женщины стало трансформироваться репродуктивное поведение.
На протяжении XIX века, в особенности со второй половины, в России наблюдались тенденции повышения брачного возраста, уменьшения размеров семьи, появления средств и способов контроля рождаемости, отказа от рождения детей в случае неблагоприятного финансового положения супругов.
Рационализация деторождения, контроль над рождаемостью были тесно связаны с развитием медицинских институтов и медикализацией беременности и родов. Из естественного, исключительно биологического акта деторождение становилось важной медицинской категорией, благодаря чему женщина получила возможность контролировать количество беременностей и родов в своей жизни с помощью средств искусственной контрацепции и медицинского абортирования (по особым показаниям).