Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 32)
Девушки в письмах, как правило, транслировали свою объектность, авторы же мемуаров, писавшихся в конце жизни, уже пытались рефлексировать над ней и критически ее оценивать. Для женского дискурса специфична плюральность обозначений разновидностей браков в зависимости от их движущих мотивов – «брак по расчету», «замужество по выбору родителей», «брак по любви». Вместе с тем самостоятельное значение девичества как «возраста жизни» для становления сексуальной идентичности обесценивалось его ориентированностью на конечный результат в виде «своевременного» и «успешного» замужества, зачастую не имевшего ничего общего с достижением личностной состоятельности, внутреннего комфорта и эвдемонии.
Сексуальная жизнь дворянок после брака была связана как с повторным вступлением в брак, так и с избеганием этого. Источники показывают, что в российской дворянской среде XVIII – середины XIX века мужчины чаще вступали в повторный брак, чем женщины. Такая же закономерность выявлена и в отношении Западной Европы раннего Нового времени (XVI–XVII века)[796].
Авдотья Степановна Мордвинова, урожденная Ушакова (1677–1752), пробыв в браке всего девять месяцев – с февраля по ноябрь 1700 года – и оставшись после смерти мужа, убитого под Нарвой, вдовой в двадцать три года с одним ребенком, не вступила во второй брак. Правнучка-мемуаристка объясняла ее выбор тем, что она «посвятила свою жизнь воспитанию сына»[797]. Примеры подобного женского самоотречения встречаются на протяжении всего исследуемого периода[798]. Распространенность манкирующего отношения российских дворянок к повторному браку позволила в начале XX века религиозному писателю С. А. Нилусу вывести особый «тип матерей и хозяек», строивших имущественное благополучие детей и не искавших для себя личного счастья[799]. Ввиду того что реальные мотивы отказа от нового замужества практически никогда «не проговаривались» в источниках, мои выводы о них могут быть исключительно гипотетическими. Тем не менее назову некоторые из возможных: представление о религиозном благочестии, в соответствии с которым вдовство для женщины предпочтительнее повторного вступления в брак; высокая ценность материнства, особенно при наличии единственного ребенка; сохранявшаяся эмоциональная привязанность, любовь к первому мужу; нежелание терять обретенную самостоятельность и экономическую независимость; отсутствие предложений о браке ввиду материальной (в меньшей степени «внешней») непривлекательности вдовы; осознанное нежелание вновь переживать беременность и материнство. Следствием того, что по одной из этих причин женщина не хотела или не могла второй раз выходить замуж, была особая сосредоточенность ее на материнстве и материнских обязанностях.
Вместе с тем позднее та же А. С. Мордвинова настояла на повторном браке своего единственного сына, Семена Ивановича, вступившего в него, по словам мемуаристки, именно «по желанию матери»[800]. Это ее «желание» можно объяснить следующим: отсутствием у него к тому времени детей-наследников[801]; стремлением, возможно, под влиянием собственного пятидесятидвухлетнего опыта вдовства, избавить его от этого состояния; добиться определенности в его жизни через устроение супружества в связи с ощущением приближавшейся кончины (она умерла в том же 1752 году[802]); бытовавшим, вероятно, представлением о том, что овдовевшему мужчине, в отличие от женщины, предпочтительнее состоять в новом браке.
Разница в возрасте между супругами в первой половине XVIII века, даже если для обоих или только для мужчины это был повторный брак, могла быть существенной – от восемнадцати лет (как у родителей Н. Б. Долгоруковой[803]) до тридцати пяти (как у Семена Ивановича Мордвинова и его второй жены Натальи Ивановны Еремеевой[804]). Продолжительность вдовства мужчины в течение двух лет[805] считалась вполне достаточной. Хотя бывали случаи и поспешной повторной женитьбы. Тем не менее необходимость соблюдения светского этикета побуждала в середине XIX века некоторых мужчин идти вразрез с собственными устремлениями. Н. Н. Пушкина-Ланская проясняла в письме к мужу мотивацию Густава Фризенгофа, чиновника австрийского посольства в Петербурге, который после смерти первой жены, Н. И. Загряжской, сделал предложение А. Н. Гончаровой, но вынужден был скрывать это до окончания официального траура: «Он дрожит, как бы его брат или венские друзья не догадались об этом. Это удерживает его от заключения брака ранее положенного срока, чего он хотел бы сам. Я прекрасно понимаю, что он хочет выдержать годичный срок вдовства, и от этого зависит его боязнь Тетушки и брата, а вовсе не от состояния его дел»[806].
Для начала XVIII века, как, впрочем, и вплоть до середины XIX века, по существовавшим обычаям все-таки именно мужская инициатива должна была быть первичной при заключении брака.
Тем не менее известны примеры, когда пожилые женщины не только сами инициировали свое повторное замужество, но и выбирали более или совсем молодого партнера. Так, Д. И. Фонвизин, характеризуя достоинства своего родителя, описал экстравагантную историю его первой женитьбы: «…ничто не доказывает так великодушного чувствования отца моего, как поступок его с родным братом его. Сей последний вошел в долги, по состоянию своему неоплатные. Не было уже никакой надежды к извлечению его из погибели. Отец мой был тогда в цветущей своей юности. Одна вдова, старуха близ семидесяти лет, влюбилася в него и обещала, ежели на ней женится, искупить имением своим брата его. Отец мой, по единому подвигу братской любви, не поколебался жертвовать ему собою: женился на той старухе, будучи сам осьмнадцати лет. Она жила с ним еще двенадцать лет. И отец мой старался об успокоении ее старости, как должно христианину. Надлежит признаться, что в наш век не встречаются уже такие примеры братолюбия, чтоб молодой человек пожертвовал собою, как отец мой, благосостоянию своего брата»[807].
Данный эпизод показывает, что пожилые состоятельные вдовы обладали социальными возможностями, необходимыми для самостоятельного устроения личной жизни по своему выбору и в соответствии с собственными эмоциональными предпочтениями. Помимо того что семидесятилетней женщине удалось материально заинтересовать в браке юношу, более чем на пятьдесят лет моложе себя, она, так или иначе, пыталась реализовать свой ресурс сексуальности, в которой принято было отказывать представительницам женского пола, вышедшим из репродуктивного возраста.
Д. И. Фонвизин, заявивший о себе как о преемнике («подражателе») Ж.-Ж. Руссо, положившего своей «Исповедью» начало особому виду в системе исторических источников Нового времени[808], и стремившийся, в свою очередь, в целях «раскаяния христианского» «чистосердечно открыть тайны сердца»[809], достаточно откровенно изложил пикантные подробности не только собственной жизни, но и своего ближайшего родственного окружения, пытаясь тем не менее эвфемистически закамуфлировать сексуальный аспект взаимоотношений столь разновозрастных супругов – своего будущего отца и его пожилой первой жены.
История женского вдовства – один из аспектов изучения возраста «старости». Пользуясь биографическим методом и методом реконструкции «сетей влияния», можно на примере индивидуальной биографии выявить не только содержание данного этапа жизненного цикла, но и «структуры повседневности» в послебрачный период жизни дворянок.
Елизавета Николаевна Лихачева, урожденная Гурьева, дворянка Кашинского уезда Тверской губернии, состояла в браке с гвардии поручиком Василием Ивановичем Лихачевым[810], который был сыном полковника, а позднее статского советника, Ивана Васильевича Лихачева и его жены Елизаветы Петровны Лихачевой[811]. Сам он дослужился к 17 июня 1782 года до чина лейб-гвардии сержанта, а к 4 июля 1793 года – гвардии подпоручика[812]. По сложившейся традиции, Елизавета Николаевна была моложе своего мужа. Исходя из того, что 26 мая 1803 года она уже названа вдовой[813], имевшей «малолетних» детей[814], можно предположить, что ее рождение пришлось на хронологический интервал 1770–1780‐х годов, а замужество – на 1790‐е годы. По утверждению М. Г. Муравьевой, происхождение «молодых вдов» объясняется именно разницей в возрасте с мужьями, особенно характерной для высших слоев населения[815]. Несмотря на относительную молодость и обеспеченное материальное положение, Е. Н. Лихачева после смерти мужа не вступила во второй брак и, скорее всего, не сделала этого осознанно. С. А. Нилус, описывая судьбу другой женщины, ее современницы, Марии Александровны, урожденной Дурасовой, матери «симбирского и нижегородского помещика и симбирского совестного судьи, потомственного дворянина Николая Александровича Мотовилова»[816], дает исторически проницательное и точное объяснение подобному поведению многих провинциальных дворянок исследуемой эпохи:
«Мотовилов рано лишился своего отца. По восьмому году от рождения[817] он остался сиротой с матерью, еще совсем молодой вдовой, и сестрой, года на два или на три его моложе. Большое состояние, оставленное Александром Ивановичем (отцом. –