Наталья Пугачёва – Алтайская Дзевана (страница 7)

– Пришла в себя, внучка? – спрашивает она серьёзно.

– Пришла. – отвечает моя бабушка за меня.

– Ну и слава богу – и повернувшись к образам, креститься.

– Анисья, пойдём чай попьём, пусть Танька отдыхает. – говорит моя бабушка, обращаясь к сгорбленной старушке.

– Пойдём, пошваркаем – отвечает Анисья и смотрит на меня внимательно.

Они уходят в другую комнату, а меня начинает клонить в сон.

Когда бабушка разрешила мне вставать, я оглядела себя и ужаснулась. Моё тело было все в шрамах от ожогов. Я боялась смотреться в зеркало, хотя в доме ничего похожего не было. Когда я увидала своё отражение в воде, первая мысль которая пришла: – Зачем я ему такая. – и так мне стало больно от этого, что теперь плавилась моя душа, покрываясь такими же шрамами.

Когда я зашла в дом, бабушка все поняла.

– Ничего внученька, вас теперь двое, а красота ещё придёт. Будешь красивее прежнего.

– Бабушка, но в доме же небыло пожара. Полыхало только снаружи.

– Я просто не показала тебе, как облили тебя и этого ирода бензином и, так и лили, выходя из дома. А когда дом охватило пламя, огонь пошёл по пути, который ему указали. Хорошо, Анисья видела все, и как только эти душегубы скрылись, пошла огонь заговаривать, но ты уже успела обгореть. Ну а остальное ты все видела сама.

– А Саша где? Что с ним?

– Жив твой Саша. Где, где, в Москве своей, где ему быть. Они же его в зад и притащили, ну а я их усыпила, да и спрятала его. Бандиты конечно деревню перевернули с ног до головы, но не нашли его. Убивался он по тебе, страсть как убивался. Но я ничего ему не сказала, что ты жива. Сами потом разберётесь. Он хотел было назад кинуться, к тому сгоревшему дому, но я запретила. Он через неделю и уехал, кто-то за ним приехал и увёз его.

– Это даже хорошо, что он думает так, что меня больше нет. Не нужно ему смотреть на это уродство.

– Вроде ты в меня, Татьяна Владимировна даже, а дура ещё, дурой. – говорит бабушка. – С лица то воды не пить.

А я машу рукой с мыслью, – много ты знаешь про них.

– Да куда уж мне то старой, жизнь то ты прожила, а не я. – говорит она обиженно.

А я подхожу и целую её в щеку, – Прости Ба. Я как всегда не права.

– Жизнь, Танька, она штука сложная. Соломы стелить не хватит. Но поверь мне, старой. Все будет хорошо. Ребёночка мы и сами поднимем.

– Поднималки не хватит – вставляет, ворча Анисья – Не лезь, со своим сами, вот они-то пусть сами и разбираются. А то ишь, сами.

И моя бабушка замолкает. Я даже удивляюсь тому, что она слушается Анисью и не перечит.

Через неделю бабушки засобирались в Каначак. Бабушка Таня, позвала бабушку Анисью к себе жить. И та согласилась.

– Бабуль, а ты сама как сюда попала? – спрашиваю я.

– Так Анисья позвала.

– Пешком что ли пришла?

– Да ты чего, я сроду не пройду столько. Меня Орлик и привёз.

– А Орлик где? – спрашиваю я.

– Так тут пасётся и табун привёл. Все здесь. Даже Верный тут где-то был.

Я снова выхожу на улицу и вижу, Верный сидит и лапой морду прикрывает.

– Верный, ты чего, а?

А он смотрит на меня и начинает ползти. Подползая, кладёт свою морду мне на ногу, как будто прощение просит, что не уберёг.

Орлика я звать не стала, а вернувшись в дом, с порога бабушке заявила:

– Бабуль, я домой на Орлике поеду.

– Вот ещё, чего удумала. С нами поедешь, на машине, через Балыксу. Хоть и круг, но мне спокойней.

– Пусть едет, – говорит Анисья и подходит ко мне близко – Оставь все воспоминания там, где были. – и тихонечко ладонью отталкивает мой лоб. А следом целует его.

Бабушка молчит, а я опять удивляюсь тому, что она Анисье не перечит.

11. Возвращение.

Когда наступил день отъезда, Анисья обходит медленно свои владения, потом села на скамейку и прослезилась.

– Не плачь, бабушка Анисья, тебе у нас хорошо будет. Что ты тут совсем одна?

– Так жизнь тут моя прошла. Любовь была такая же большая, как у тебя. Свадьба, счастливая жизнь, детки, потеря мужа, вроде старость счастливая должна была быть, к дочке уехала, а дочь из дома выгнала, пришлось вернуться, век доживать.

– Как же можно, родную то мать из дома выгнать?

– Так водка краше матери.

– Зато мы теперь у тебя есть, а ты у нас. Втроём веселее будет. – говорю я.

– Добрая ты, хорошая. Не зря тебя Умай спасла.

– А кто она Умай?

– А ты не знаешь?

– Нет, я только видела, как она на меня дышала.

– Это она в тебя жизнь вдыхала. А когда ты это видела?

– Я не знаю. Просто увидала старую женщину, но вроде и молодая лицом, красивая с длинными косами. Только косы не косы были, вроде волосы как-то непонятно собраны в виде кос, а вроде и не собраны, а распущены. Она в меня вдыхать что-то начала и шептала при этом, что-то.

– Отметила она тебя, раз показалась тебе. Она Алтайская защитница всех беременных и младенцев, а также маленьких деток оберегает, но не всем она открывает себя. А тебе открыла. Долг у тебя теперь перед ней есть.

– Какой?

– Она тебе сама и скажет, придёт время.

Время ещё раннее, но я прощаюсь с бабушками и запрыгиваю на Орлика. Путь не близкий, на Орлике конечно быстрее получится, чем пешком. Но мне и правда хочется снова пережить те эмоции и вспомнить Сашу.

Первая на моем пути это та запруда, где все происходило так ярко и где я почувствовала себя счастливой на столько, что совершенно забыла зачем мы здесь и по какой причине. А я отчетливо слышу Сашины слова:

"Не хочу, никуда не хочу. Хочу, как сейчас, мы вдвоём и больше никого в этом мире."

– Саша, -говорю я вслух, – Как бы я хотела, чтобы вместе и на всю жизнь. Но как бы ты не был далеко, твоя частичка теперь во мне. – и я улыбаюсь, прикрывая ещё не изменившие формы живот.

Орлик переходит речку в самом мелком месте и продолжает медленно идти, как будто не хочет торопить просмотр киноленты моего счастья.

А вот и созданный природой лобаз, где Сашка так страстно меня целовал, а я так не хотела, чтобы он останавливался. Я дотрагиваюсь до своих губ пальцами, ощущая вкус Сашиных губ.

А Орлик уже ступает на ту поляну, на которой Сашка, первый раз меня поцеловал. Как же хочется снова пройти этот путь с ним, с Сашей, только уже никуда не торопиться, а наслаждаться друг другом. Я оглядываюсь, прощаясь и с этим моим местом счастья. И сидя на Орлике, я уже вижу маленьких медвежат, которые кубарём закатываются на поляну. Орлик фыркает и немного ускоряет шаг. А его табун обгонят нас. В охотничий домик я заезжать не стала, а прямиком направилась домой. Надо объехать деревню, чтобы ни с кем не встретиться, и я направляю Орлика вдоль реки Каначашки и ухожу на наше деревенское кладбище, огибая деревню по периметру. Мне не хочется показываться родителям в таком виде. Мама будет плакать, а папа как всегда найдёт повод, чтобы выпить и ничем хорошим это не кончится. Поэтому я подъезжаю к дому бабушки и отпускаю Орлика. Верный уже тут. Не любит он сопровождать меня, когда я на коне. Поэтому старается убежать раньше, своим тропами, знакомыми только ему.

Раньше вечера, бабушки не приедут, поэтому я успеваю подготовить дом к их приезду и приготовить ужин. Я уже собиралась выйти в огород, как на пороге появляется мама. Она смотрит на меня и её глаза наполняются слезами. Она зажимает рот двумя руками, но громкий крик все равно проникает через них.

– Танечка! Да как же так, – кидается ко мне мама. – Маленькая моя девочка, да что же они с тобой сделали? И мама плачет, обнимая меня.

Я глажу её по спине. У меня нет слез. Нет эмоций, нет обид и сожаления.

Жизнь такова, какова она есть, и больше не какова. – говорю я про себя.

Мы долго разговариваем с мамой, я прошу её отпустить меня пожить пока у бабушки, так как не хочу привлекать внимание. Родители живут в самом центре деревни, а бабушка на окраине. Да и народ не очень любит ходить мимо её дома, стараясь обойти другой дорогой.

– Хорошо, Танюша, тем более Дашка должна приехать со своим и с Дианкой.