Наталья Помошникова – Эхо разбитого Порядка (страница 2)

Он посмотрел на свои щупальца, копошащиеся в отвратительной жиже. Его щупальца, его плоть, его ужас. И… его осколок.

Он не знал, что делать, не знал, куда идти. Но он больше не был просто «Единицей», теперь он был Пульсом. И это стало началом, отправной точкой, которая чувствовалась в каждой мерцающей клетке пробуждающегося существа. Гармонизаторы с их прутами и резонансные сети кименов чуяли это – неповиновение, изменение. И они придут, чтобы загасить его, загасить всех.

Пульс осмотрелся и увидел, как на него смотрит ещё одна «Единица» – её кожа была синего оттенка, и казалось, она рассматривает собрата с удивлением. Или ему лишь показалось?

Он выпустил ещё одну струйку феромонов. Страха. Но на этот раз – своего. Предупреждение в пустоту, для тех, кто, возможно, как «Единица» рядом, мешающая отходы в чане, ещё мог уловить его.

Глава 2.

Пыль от пролома медленно осела, оставив на языке горьковатый, знакомый привкус. Гарт фыркнул и плюнул в сторону обвалившихся камней.

– Дыра. Похоже на твои надежды, «Расколотый Молот»? – Он ткнул жужжащим прутом в сторону Рагнара. – Завали её немедленно. Пока обвал не привлёк их внимание.

«Их». Гармонизаторов или, что хуже, самих технархов, чьи безликие дроны иногда скользили по верхним уровням, словно тени проклятого Порядка. Даже Гарт нервно дёрнулся при мысли о том, что эти ходячие мертвецы с чёрными глазами могут спуститься сюда, в потный ад шахты.

Рагнар молча взял лом, но спустя несколько секунд замер, осматривая дыру. Эта пустота пахла возможностью. В голове вертелись слова старого Ургона: «Под горой – не только эти проклятые кристаллы. Там – кости мира. И кости помнят». Эти слова были частью их наследия, того самого, что хранили шаманы, хранители традиций и посредники с духами земли и огня, пока клановая честь, мастерство и воинская доблесть не были растоптаны предательством «Тихой Наковальни».

Нур-халадец наконец сунул лом в пролом и с силой нажал. Камень поддался с треском, слишком легко, словно гнилая древесина. Запах усилился, повеяло тленом, сыростью и чем-то металлическим – старым, чуждым, не резонансным.

– Эй, шлак! Я сказал – завали! – Гарт повысил голос, но трусливо держал дистанцию. Каждый предатель из клана «Тихая Наковальня», получивший свою долю мнимой власти и цветастую броню за продажу священных вулканических жерл, в глубине души оставался трусом, смердевшим страхом.

– Завали сам, предатель, – процедил Рагнар, не оборачиваясь. И продолжал рыть – камень податливо осыпался, открывая узкий лаз в непроглядную темноту. То самое хаотичное мерцание стало ближе, а гул – отчётливее. Низкий, вибрирующий, отзывающийся в самых зубах, словно стон спящего гиганта. Это не был резонанс кименов, что-то совершенно иное.

Внезапно рядом с ним с шумом осел пласт породы. Из образовавшейся щели вывалилось несколько камней и… кусок чего-то гладкого, тёмного, покрытого мёртвыми, окаменевшими лишайниками. Металлический осколок, но не похожий на сплав кименов – очень старый, с едва различимыми выгравированными знаками, стёртыми временем и подземными ядами. Знаками, от которых сердце Рагнара ёкнуло. Спирали, волны, звёзды в кругах, знаки Предтеч.

Он схватил артефакт – это должен был быть артефакт! – прежде чем Гарт успел что-либо разглядеть. Даже сквозь огрубевшие, потрескавшиеся пальцы Рагнар ощутил осколок всей своей врождённой связью с землёй, этим древним чувством вибраций, что когда-то помогало его народу искать руды и предчувствовать опасность. Артефакт был статичен, не мерцал и не жужжал. В нём чувствовалась… тишина. Глубокая, всепоглощающая, словно противоядие от вечного гула резонансных буров.

– Что ты нашёл?! – Гарт шагнул ближе, прут замер в готовности ударить. – Отдай! Все находки – собственность Хора!

Рагнар спрятал находку за пазуху, под грубую робу. Леденящие края прижались к коже, странным образом усмиряя кипевшую в нём ярость. Ту самую «Ярость пламени», что грозила вырваться наружу, раскалив кожу и заставив глаза пылать, – силу, которую его клан, «Расколотый Молот», хранил как последнюю искру чести. Он повернулся к Гарту, медленно поднял лом. В глазах был холодный, выверенный расчёт.

– Попробуй взять, предатель, – его голос прозвучал тихо, но опасно. – И твоя броня не спасёт тебя от камня, который «случайно» сорвётся тебе на голову к концу смены. Шахта – опасное место, особенно для крыс.

Шум работы вокруг стих. Сородичи смотрели на них, в тусклых глазах загорелись искры – не надежды, но злорадства и старой, как сами горы, ненависти к предателю. Ненависти, что раздирала их подпольное общество на «чистые» кланы, вроде «Расколотого Молота», и «предателей» из «Тихой Наковальни». Рагнар чувствовал это – они ненавидели Гарта куда сильнее, чем боялись его прута.

Надсмотрщик замер, и в его глазах скользнула неуверенность. Он оглядел окаменевшие, ненавидящие лица рабов, и встретил безмолвный, единодушный приговор. Гарт сжал челюсти, сглотнув ком собственного страха.

– Завали дыру, Рагнар, – произнёс он, отступая на шаг, и его голос потерял былую сталь. – И… работай, ради дочери.

Резко развернулся и зашагал прочь – широко, нервно, почти бегом – к своему островку безопасности, к зоне надсмотрщиков. Его сгорбленные плечи, напряжённая, неестественная походка кричали о страхе громче любых слов.

Рагнар опустил лом. Не время, ещё не время. Посмотрел на пока заваленный лаз, почувствовал ожог артефакта у груди, увидел искры в глазах сородичей. Эти искры нужно было раздуть в настоящее пламя. Старый Ургон должен был узнать обо всём: о дыре, об артефакте Предтеч, о страхе предателя.

«Выживай, копай, жди» Но теперь ждать стало невыносимо. Холодный артефакт был словно немым призывом к действию.

Ощущения от осколка проникали в кости, в щупальца, в те тёмные уголки, где только недавно начало шевелиться нечто, напоминающее мысли. Тихий Зов превратился в Гул, похожий на тот, что доносился из пролома в шахте Рагнара, но здесь, в чане биореактора, он резонировал внутри Пульса, отзываясь в каждой клетке, в каждом мерцающем пятне на его коже.

«Они знают».

Осознание пронзило его, остро и ясно. Невидимые паутины Порядка, резонансные сети города-улья, опутавшие всё, чувствовали аномалию – вибрацию осколка, искажение в их безупречной геометрической симфонии.

Наверху, за толстыми стеклами обзорной платформы, возникли тени. Два кимена. Не обычные надсмотрщики-гармонизаторы с прутами, ежедневно патрулирующие гетто тельхид – их броня была тоньше, изящнее, отливая холодным синим. Глаза за шлемами оставались невидимы, но Пульс ощущал их внимание на себе: сканирующее, холодное, как лезвие ножа. Продвинутые инструменты Доминиона – регуляторы.

Один из них поднял руку. На запястье – устройство, испускавшее едва видимую волну: не боль, не приказ, а чистая, проникающая волна сканирования. Она прошла сквозь чаны, сквозь тёплую органическую жижу, сквозь тела тельхид. Пульс сжался, его шкура вспыхнула хаотично, ярко-жёлтым цветом паники. Он попытался подавить её, сделать кожу тусклой, как у других, но осколок на груди… ответил. Микроскопическая рябь пространства, невидимая глазу, но ощутимая им как крошечный щелчок-протест. Защитный барьер?

Регулятор в синей броне резко повернул голову в его сторону. Устройство на запястье замерцало интенсивнее. Второй что-то произнёс в скрытый комлинк, и голос, искажённый фильтром, донёсся как металлический скрежет.

Пульс замер, каждое из щупалец онемело. Страх был физическим, густым, как слизь реактора. Его только что зародившееся «Я» сжалось, готовое лопнуть. «Они нашли. Они придут. Забрать. Уничтожить». Осколок был его… всем. Ключом к пониманию себя и окружающего мира.

Рядом копошилась тельхид, та самая «Единица» с искривлённым щупальцем. Пульс, движимый внутренним порывом, протянул к ней одну из своих конечностей – не для утешения, а для… связи? Он попытался направить к ней струйку феромонов – не успокоения, а тревоги, опасности. «Спросил? Видишь? Чувствуешь? Они здесь».

Это был жалкий намёк на то, что было когда-то: их распределённый коллективный разум, где не было ни иерархий, ни собственности, а лишь единый фокус на экологическом балансе, общение через сложнейшую биохимию – феромоны, мерцание кожи, самую жизнь. Теперь же всё это было подавлено, сведено к примитивным реакциям страха и боли.

«Единица» медленно повернула несколько глаз в его сторону. Её взгляд скользнул по нему, по его ярко мерцающей коже, по регуляторам наверху. В её обычно пустых глазах что-то отразилось, словно пузырь воздуха в гниющей жиже. Не понимание, а чистый, животный, неосознанный страх перед надсмотрщиками. Её щупальце судорожно дёрнулось, после чего она резко отвернулась, погрузившись в помешивание с удвоенной, механической скоростью. Отгородилась.

Пульс почувствовал ледяной укол отчаяния. Она не поняла, лишь испугалась его паники, его яркости, привлекающей внимание регуляторов. Он был один. Совсем один в этом море подавленной плоти. В этом гетто для наиболее угнетённых, тех, кого воспринимали лишь как живой инструмент или биомусор, чей разум был разорван и подавлен. Синий регулятор указал на него точным, плавным жестом. Другой кивнул.

Пульс прижал осколок к груди изо всех сил и непонятные ощущения пронзили естество. Тихий Зов сорвался в крик – беззвучный и отчаянный, крик только что родившегося разума перед лицом неминуемого уничтожения. Он должен был бежать. Но куда? Биореакторный комплекс был лабиринтом из чанов, труб и смертоносных фильтров. Наверху – враги. Выходы заблокированы полями подавления, а регуляторы уже спускались по сервисной лестнице, их синие доспехи мерцали в тусклом свете, словно крылья хищных насекомых.