Наталья Полесная – Травяное гнездо (страница 7)
Что натворил колдун, из-за чего его так жестоко осудили, в книге не говорилось.
Равнодушие деревенских поражало. Ведь ясно, никто из деревенских и позже не заступался за осужденных, а их здесь толпами водили, наверняка же среди них были невиновные. Почему деревенские столь безучастны? Даже не верится.
С другой стороны, бесчувственность от ужаса может развиться, ведь сердце каменеет перед собственным предполагаемым несчастьем. Оттого, например, люди во времена Сталина на родственников доносили.
Далее в книге подробно описывалось, из какого рода был осужденный колдун и какими силами обладал. И небольшая приписка, что колдун жил отшельником, а его могущество превосходило силы деревенских.
Быть может, деревенские не помогли колдуну, потому что он отстранился от всех? Или они завидовали ему и сами выгнали из деревни? Но как они могли так несправедливо с ним поступить?
Разгневавшись, колдун призвал зло и пропустил его через себя, став повелителем нечистой силы.
«Повелители нечистой силы не могут отказаться от черных дел, нечисть мучит их, постоянно требует от хозяина новых повелений и награждений».
Вступивший на этот путь, уже не мог отменить решение, а, умирая, сам злом становился.
И дальше еще много страниц о том, какая страшная участь ждет тех, кто против природы осмелится пойти, ведь:
«Колдуны обращаются к природе не только затем, чтобы творить магию, они познают ее тайны, желая подчинить их себе и применять безгранично во благо рода человеческого».
Наверняка колдун понимал, на что себя обрекает, но, обидевшись, не смог справиться с желанием отомстить. И получается, что дух его неприкаянный стал наказанием не только для местных, но и для него самого.
На главе «Отмеченный птицей» у меня перехватило дыхание, получалось, что именно эта книга – первоисточник, из-за которого в деревне стали верить в избранного человека, кто зло победить сможет.
Глава начиналась со слов:
«В словаре латыни 1100 года впервые встречаются слова: «augur» (предсказатель) и «ariolus» (прорицатель) и означают одно – «wicca» (колдун).
Слово «augur» (предсказатель) исходит из древних корней, от слова «avis» – птица и санскритского «gar» – познавать.
В том же словаре латыни слово обозначается как: «предсказатель, прорицатель, гадалка; в Риме – член коллегии жрецов, которых почитали в древние века, и которые узнавали будущее по молнии, полету и крикам птиц».
Цицерон в своем сочинении «О ворожбе» много пишет о священных птицах, которые помогали людям творить чудеса. Именно птицы передали людям знания о свойствах трав, обучили магии».
Я долистала главу до конца:
«Человек, отмеченный птицей, имеет великую силу, он могущ соединить миры. Нет для него ни добра, ни зла.
Через него нечисть силы может приумножить, а может и сгинуть без следа».
Интересно, как птицы этого особенного помечают?
В воображении рисовались образы с питерскими скульптурами и облюбовавшими их голубями. Я страшно развеселилась, представляя птичий помет на колдунах, но, услышав шаги Нюры, бегло пролистала оставшуюся часть книги.
Там было написано о свойствах трав, когда и как их нужно собирать, какие заговоры произносить. Возле главы «Защитная магия» сноска – «добавлено». Видимо, заклинания были внесены уже после того, как злой дух появился в деревне.
*
Пока мы шли к дому Бориса, я все думала, стоит ли мне обсуждать книгу с Нюрой. Не хотелось бы говорить Нюре, что я шарилась (зачеркнуто, исправлено на «копалась») в ее вещах.
Почему у нее дома лежала книга с таким же символом как в сгоревшей церкви? Неужели Нюра причастна к поджогу?
– Тебе надо к Звереву сходить, он поможет, – сказала Нюра.
– С чем? – на мгновение даже показалось, что она мои мысли читает.
– С пропавшим.
Она добавила, что Зверев всегда в курсе происходящего. И про ту историю точно знает, потому что однажды обмолвился о Борисе, когда покупал у нее «кислушку».
– Я сразу почувствовала неладное, но у нас в деревне много необычного происходит, поэтому спрашивать тогда не стала. Только в церковь сходила на следующий день.
– Какого необычного происходит?
– А Иван разве тебе не рассказывал? Он же говорит, что лучше других знает, – смешливо произнесла она.
Об Иване я говорить не хотела, поскольку боялась, что она снова об убийстве отца упомянет, а мне тема не то чтобы неприятной казалась, скорее сложно было принять правду. Симпатия к Ивану начинала мне мешать быть беспристрастной.
Завтра нужно бы навестить Зверева, я должна его допросить.
Интересная оговорка «допросить» – неужели я так себя здесь ощущаю?
Что касается странных вещей, то она попала в точку, с недавних пор я все чаще необъяснимое вижу. А что, если это не фантазии, а окружение так болезненно влияет, галлюцинации вызывает? Вот о чем не сможет рассказать даже Иван, а ведь он «лучше других знает».
Не успела я продолжить разговор о необычном, как Нюра указала на дом.
– Этот!
За забором росла огромная яблоня, в тени которой сникла избушка без двора.
Дома в деревне, точно живые, одни на хозяев стараются походить, другие – съеживаются, если их покинут.
– Ну и чего ты замерла, мы в дом-то заходить будем?
Нюра распахнула дверь, и на нас обрушился затхлый запах. У меня закружилась голова. Звуки сникли. Я облокотилась на стену.
– Что такое? – спросила Нюра.
– Со мной что-то не так в последнее время. Витаминов, похоже, не хватает.
– Ясно, – она улыбнулась. – Пойду тогда.
Да уж, вот тебе и ответ на вопрос: умеют ли в деревне сопереживать.
Когда перед глазами перестали плавать черные пятна, я, наконец, огляделась. Теперь у меня перехватило дух не от запаха, а от немыслимого количества исписанных листов и тетрадей. На столе, на полу, под кроватью. Я подняла одну из тетрадей, когда-то она была светло-зеленой, сейчас буро-серая. Его стихи, песни, дневниковые записи. Почерк ровный, а описания деревенского дня такие красочные, что невозможно оторваться. Последняя запись была сделана за месяц до того, как Борис попал в больницу.
Наверняка в больнице есть и другие его тетради. Интересно, их уже выбросили?
Я чувствовала, как на периферии моего зрения, где-то сбоку что-то надвигалось. На это нельзя было смотреть, потому что вне зависимости от того: реально оно сейчас или нет, оно станет таковым, как только я, затаив дыхание, туда посмотрю. Эта тишина стала бы еще тише, и в любом случае я бы не успела. Не успела остановить, что так стремительно ворвется, произойдет. С какой силой оно меня захватит, врежется в плоть когтями, зубами, всем существом или что там у него есть.
Я не должна смотреть. Не должна смотреть. Ведь как только я посмотрю, все закончится или начнется.
Мне не хватало смелости даже обернуться. Я зажмурилась.
Это все не по-настоящему! Всего лишь ночные мороки. Признаки разыгравшейся болезни.
Мое лицо горело. Тело стало тяжелым, неуправляемым. Силы или воли хватило только на то, чтобы протянуть руку к кружке с водой.
Небо за окном становилось выше и прозрачнее, и чудовище, которое еще мгновение назад маячило где-то недалеко, поспешно свернулось, ускользнуло в ночь и растворилось с наступающим утром. Страшной болью во мне отдавалась мысль: в доме ему нет преград, оно снова сможет просочиться в трещины, затаиться в углах, ждать минуты, когда мне будет страшно, а мои руки примутся дрожать так, что невозможно будет написать даже слово – предсмертную записку. Невозможно будет описать того надвигающегося, что будет мучить меня. Призрак этого и ждет. Он хочет, чтобы о нем никто не узнал. Ведь неизвестное – самое страшное.
Поставив кружку на место, я провалилась в сон.
______
______
Когда я открыла глаза, ощущение, будто все исправимо, которое приходит с наступлением нового дня, так и не появилось. Все становилось только мучительнее, мрачнее, и не было возможности с этим справиться. Я все еще видела, как умершие тянули руки и беззвучно открывали рты. По моему телу пробежали мурашки.
Какой же реальный был сон! Что это, если не чужие воспоминания, энергия жизни и смерти, пропущенная через кусок мышц? Похоже, местность влияет на меня больше, чем я думала. Но мне нельзя отвлекаться, нельзя поддаваться утягивающему прошлому деревни. Нужно думать о деле, статье, Новикове.
Каким же глупостям нас учили на журналистике. Я ведь тогда и подумать не могла, что это бред сивой кобылы (так ведь говорят?). В каждом реферате и эссе мы повторяли: журналистика – четвертая власть.
Четвертая власть. Четвертая власть.
Наша молитва.
Где-то глубоко внутри я верила в это. Верила, что однажды напишу разоблачающую статью, выведу жуликов, серых кардиналов и невесть еще кого на чистую воду, и тогда мир изменится.