Наталья Платонова – Мой папа (страница 2)

В первый класс меня провожала мама. Я прекрасно помню и свой первый нарядный фартучек – как у гимназистки, и огромный букет георгинов, а папу первого сентября не помню. Гораздо ярче, нежели первое сентябре, мне запомнился конец первого класса. Случилась со мною беда, которая обернулась для моего папы чередой тяжёлых переживаний. И страх за мою жизнь не покидал папу до конца его дней. И только сейчас, на склоне своих лет, я понимаю, что пережил человек, без страха и упрёка прошедший через страшную войну, узнав, что его дочка-вишенка на грани тяжёлой болезни. Папы нет рядом со мной. Но он где-то же есть… И я знаю, что мой папа чувствует, как я люблю его, как я благодарна ему за его страх тогда, в моём детстве; за тот невысказанный страх и нежную заботу в далёком тогда, в мои молодые годы; мой папа знает, что и сейчас я люблю его не меньше, чем при его жизни, а может, и больше. Потому что его рядом со мною нет. И я не могу видеть его, и не могу рассказать ему, КАК Я ЕГО ЛЮБЛЮ…

Итак, я – первоклассница. Родители купили мне красивое зимнее пальтишко – бирюзовое, с рыженьким воротничком. Не пальтишко – картина Рериха! Такое оно было замечательное! Нравилось оно мне ещё и тем, что ни у кого в школе такого не было. После войны родители покупали детям тёмную одежду, чтобы не было видно пятен, а значит, и носилась бы подольше. От старших одежда переходила к младшим, пока не износится. А износится – перелицуют, вырежут совсем уж потёртые места, и сошьют обнову самому маленькому. Люди в большинстве своём жили бедно, и никто детей не баловал. Да и не с чего баловать-то было. Но мне купили! И радость переполняла моё сердечко.

Первый год учёбы подходил к концу. Весенние каникулы, начало апреля… Тает снег, лужи, в воздухе пахнет весной. Дни ещё холодные, но солнышко светит ярко, воробьи чирикают – скоро лето! И в эти самые первые погожие дни, угораздило меня поскользнуться и упасть в лужу. Пальтишко намокло, посерело… Что я скажу маме? Она так старалась. Пуговички пришила нарядные – на солнышке блестят и переливаются! Опять же, красивый шарфик сшила из папиного галстука. Красивый, с бирюзовыми горошинами. И я решила просушить пальтишко на солнышке… Чем бы это закончилось – уму непостижимо! Конечно, мне было холодно, но я терпела. На моё счастье шла соседка с работы. Быстро поняла в чём дело – сгребла меня в охапку и доставила по назначению.

Заболела я. Да ещё как серьёзно! Была сильная простуда, но не это самое страшное. И высокая температура, и сильный кашель благодаря маминой заботе быстро сошли на нет. И всё было бы хорошо, если бы не бесконечная слабость. Стала я как-то уставать. Похудела… Врачи списывали моё состояние на переутомление, остаточное явление после довольно серьёзной простуды… Нормальный ребёнок! Придёт лето, отдохнёт – и всё наладится.

После майских праздников папа уезжал в длительную командировку недели на три. Не нравилась ему я, и он напряг врачей – потребовал обследовать меня досконально и настоял на рентгене лёгких – манипуляции, для ребёнка не безвредной. Меня обследовали… И обнаружили затемнение в лёгких. Развивались каверны… Дело могло закончиться туберкулёзом. Больше месяца я пролежала в партлечебнице. Была я маленькая, боли никакой не испытывала – ну и ладно. Что мне расстраиваться? Мама приходила каждый день, объясняла новое, задавала домашнее – вернее, больничное задание, и в общем-то, никаких уж особых изменений в моей жизни не происходило. Девочки-подружки меня навещали, на улицу врачи не просто разрешали выходить – в приказном порядке требовали прогулки, что тоже приятно.

Единственное «но» было в том, что заставляла меня мама есть много жирной еды, которую я не очень-то любила. То ли дело квашеная капуста с мочёными яблочками! Можно ещё съесть картошку-синеглазку в мундирах с вяленым лещом. Красота… Так нет же! Обязательно мама заставляла есть отбивнушки, творог непременно со сметаной. И уж совсем какие-то жуткие бутерброды с маслом, а сверху – домашняя буженина или домашняя колбаса. Попробуй их съешь! Ради справедливости, замечу: колбасу и буженину мама готовила постными, но очень вкусными. Просто я была маленькой плодожоркой. Одна из всей семьи.

Мама и врачи требовали, я есть ничего, кроме любимых яблочек и постного творога не хотела – дело доходило до слёз. И опять на помощь пришёл папа. Разделил всё, что мне полагалось за день съесть, на двенадцать равных частей. Каждый час – перекус. Стало легче жить. Но с тех самых пор я терпеть не могу дробное питание…

Папа навещал меня не каждый день, но уж если навещал… день превращался в праздник. Он мне сказки рассказывал. Очень странные, похожие на жизнь нашего двора, но всё-таки сказки. Я такого интереса к устному рассказу за всю свою жизнь больше не испытала ни разу. Вся соль была в том, что я как будто жила в этих сказках; и как будто я, именно я, совершила подвиг, или вырастила цветочек, даже лучше аленького… Прошло много лет, папы уже не было в живых, и я сочинила сказку, похожую на папины. Но только одну… И именно в день смерти папы. Моя странная сказка пользуется успехом у малышей вот уже сорок лет… И я знаю, почему. Этот маленький рассказик есть моя любовь к моему папе.

Сейчас, будучи мамой и дважды бабушкой, я понимаю, что пережил папа в те майские дни. Мне было почти тридцать, когда папа сознался: у Бога просил мне здоровья. А ведь мой папа неверующий. Что бы было с ним, если бы мне диагноз правильно всё-таки не поставили и я бы умерла? В 1956-м году от тяжёлой пневмонии, тем более затемнения в лёгких, как правило, умирали. Случись такое, папа не прожил бы шестьдесят один год. Это точно! Всё обошлось. Меня успешно вылечили. Последствий – никаких, но сколько я помню папу, стоило мне кашлянуть, и он менялся в лице. И пока я жила с родителями, мама всегда грела мне домашние тапочки на батарее. Я уехала из отчего дома летом, было жарко, и температура тапок меня мало интересовала. Наступила осень… В Москве отопительный сезон в семидесятые годы начинался ровно пятнадцатого октября. И как же я удивилась неприятному ощущению в одно осеннее утро, надев на босые ноги холодные тапочки. Именно этот день и ознаменовал начало моей самостоятельной жизни. Но приезжали в Москву родители, и я волшебным образом опять превращалась в маленькую девочку. Мне было двадцать два года, до папиной смерти оставалось восемь моих счастливых лет…

Я задалась целью написать эту книгу доброй, не заостряя внимание на тяжёлых, страшных моментах. Мне тяжело и больно вспоминать о том, что явилось причиной несчастий в жизни моих родителей. И прежде всего, папы. Умный, добрый человек, он не заслужил плохого к себе отношения. Так ведь глупцов не пашут, не сеют, они сами родятся. И обгаживают жизни умных людей. Говорят, это тоже закон жизни. Отвратительный, я бы сказала.

Принято считать, что детей в семье воспитывает прежде всего мать. Я думаю по-другому. Именно отец, пример его жизни, является воспитательным моментом для всех членов семьи, ибо отец – глава семьи, защита и опора, законодатель внутрисемейных отношений. Каков глава семьи – таковы и устои.

Хочу остановиться на тяжёлом времени в жизни нашей страны, отложившем неизгладимый отпечаток на жизни нескольких поколений. Я имею в виду сталинизм. Время неоднозначное, далеко не плоское – скорее двояковыпуклое. Бытует мнение, что это социализм научил моё поколение думать одно, говорить другое, делать – третье. А я думаю, что это сталинизм внушил людям не просто страх – животный ужас перед системой. Мне было четыре года, когда умер И.В. Сталин, но ведь сталинизм не прекратил своё существование в одночасье. И я хорошо помню, как люди боялись громко говорить и смеяться. Любое необдуманное слово могло быть истолковано кем надо, как надо. И всё! Человека нет! Моё поколение – это дети людей, переживших сталинизм – испытавших на себе ужас каждодневного ожидания ареста, ужас гибели в мирное время самых близких людей, ужас абсолютного бесправия. Боялись деды, боялись отцы, героически прошедшие войну, боятся их дети – моё поколение… Так почему же не боюсь я?

Не боюсь, потому что не боялся мой папа. Во всяком случае, страха в его поведении я не видела ни разу. Был ли папа осторожным? Думаю, что да. Как любой здравомыслящий человек папа понимал, что противостоять системе он не мог. Но папа понимал и другое: в жизни всему приходит конец. И Сталин, и его окружение не исключение. Воспитывать же детей в вечном страхе, причём страхе перед обыкновенным земным человеком – кем бы он ни был, этот человек, – таким воспитанием можно только изуродовать жизнь собственным детям. Папа был не просто умным человеком – дальновидным. И не допустил ни малейшей уродливости в воспитании своих детей.

В каждом ребёнке – и в своём, и в чужом, мой папа видел личность – единственную и неповторимую. И эта личность должна прожить свою жизнь свободным человеком. Во главу воспитания папа вкладывал такие понятия, как честь, достоинство, терпимое отношение к ближнему, и обязательно – любовь к Отчизне, ибо без Родины человек сир и несчастен.

Что касается системы… Не надо её бояться… Страх унижает достоинство человека, а это ведёт к ослаблению социальных связей, и как следствие – к социальной гибели личности.