Наталья Осояну – Змейские чары (страница 40)

Правда, кое-что встревожило граманциаша: в Книге Флорина некоторые страницы были выдраны. Поразмыслив, Дьюла вспомнил о шраме на затылке князя. Возможно, лоскут кожи и неведомое количество крови — это далеко не всё, чего стоило ему давнее ранение; он расплатился за жизнь воспоминаниями о нескольких прожитых годах. Но это были юные годы — и что же мог натворить юнец, чтобы Самка так к нему привязалась?..

Книги самых пожилых слуг, включая Стану и Давида, ничего не прояснили.

Может, ничего и не было.

Оставалась лишь одна нехоженая тропа, и как ни пытался Дьюла от нее отвернуться, закрыть глаза, притвориться, что ее не существует, чья-то незримая рука будто настойчиво разворачивала его носом в нужную сторону. Он тяжело вздохнул, отлепился от стены и, не обращая внимания на злобный взгляд Ады, на сердитое шиканье возмущенных поднятым шумом, разыскал Стану. Она удивительнейшим образом сразу же поняла, что он задумал, и не стала перечить.

Граманциаш и ключница вернулись в башню, где князь Флорин спрятал на третьем этаже своего больного, нелюбимого сына, а на четвертом — жену, после всех мук, испытанных тринадцать лет назад, погрузившуюся в сон, подобный смерти.

— Он сюда поначалу приходил часто, — сказала Стана, наблюдая за граманциашем, который осторожно приблизился к кровати, на которой лежала уже не женщина, не человек, а истощенная тень, устремившая слепой взгляд в потолок. Единственным свидетельством того, что она все еще жива, было легчайшее колыхание одеяла на иссохшей груди. Сладкий запах гниения здесь ощущался куда сильней, чем в комнате Ионуца. — Приходил, садился на краешек и плакал. А потом стал появляться все реже, реже… и в конце концов совсем забыл дорогу…

Ключница сердито вздохнула, явно подумав что-то нехорошее насчет того, что князь не просто забыл дорогу к северянке, а женился в третий раз, вопреки закону; однако привычка подчиняться господину возобладала, и к тому же Стана понимала, что, если ее выгонят, эта тень почти наверняка растает окончательно. Как и Ионуц.

Дьюла тяжело вздохнул, осознал, что не посмеет даже прикоснуться к этому хрупкому телу, к этой кровати — что уж говорить о том, чтобы сесть на краешек. Он медленно опустился на колени, прямо на каменный пол, закрыл глаза и развел руками. Услышал, как ахнула Стана при виде строчек, что потекли отовсюду к его черным пальцам, — «Ах, что же это…», — а после открыл первую из Книг.

— Ты сказал, что не можешь мне помочь, что уже поздно.

Парящее в пустоте многокрылое существо повернулось, обратив к граманциашу свой четвертый лик — и таковым оказался орел, чьи перья отливали золотом, а клюв блестел холодной сталью. Таким же ледяным был взгляд орла — взгляд неумолимого судии, от которого Дьюла ощутил эхо той боли, что еще не обрушилась на него очередным камнепадом.

Чего ты хочешь?

«Ты же всеведущий, — захотелось ответить. — Почему спрашиваешь?»

Но, разумеется, не стоило дерзить Стражу Престола. Граманциаш честно рассказал о том, что задумал, и о своем страхе перед невыносимой болью, а потом вновь попросил о помощи.

Ах… пытаешься мне внушить, будто есть на свете боль, которую ты не способен вынести? Ты, которого столько раз рвали на части и сшивали заново? Ты, испытавший на себе клыки самой ядовитой змеи, которую только породило Мироздание? Если вдуматься, это очень смешно.

В подтверждение своих слов Страж Престола рассмеялся на четыре голоса — к человеческому присоединились рычание, рев и клекот.

Я помогу. Но сперва признайся, чего ты так боишься на самом деле.

И действительно, чего он боялся?..

— Мир есть Книга, — медленно проговорил Дьюла, перебирая в памяти все события этого длинного дня. — И эта Книга есть я. Значит, мне уже известно все, что в ней написано, пусть даже я пока не прочитал нужную страницу. И эта боль… все складывается так, что у нее может быть лишь одна роль. Она… — Граманциаш ненадолго замолчал, потом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Последний заслон на пути к истине, которую я не хочу знать.

Страж Престола взмахнул всеми крыльями разом, и поднявшийся ветер подхватил граманциаша, словно сухой лист, понес куда-то мимо бесконечных колонн, сквозь пустоту. Он расслабился, и впрямь почувствовав себя опавшим листком, отдался силе ветра, раз уж не мог сопротивляться. Вслед ему донеслось:

Не последний. Но я помогу. Открывай.

Сольвейг лежала в темной спальне одна-одинешенька, со страхом глядя во тьму. В ее хрупком, измученном теле болела каждая косточка, а нутро как будто превратилось в бурдюк, наполненный черной смолой, и стоило чуть пошевелиться, как эта смола перетекала туда-сюда, вызывая на редкость неприятные ощущения. Но сильнее всего страшил предстоящий визит гостьи, которая, в чем северянка не сомневалась ни на миг, заявится обязательно и совсем скоро.

Она пыталась рассказать мужу о том, что происходило каждую ночь, но он перестал понимать слова, которые вылетали из ее рта, и сил, чтобы попробовать снова, уже не было.

Что-то хрустнуло, стукнуло, звякнуло — и здоровенная кошка выбралась из-за сундука, как будто прямо из стены. Как и в предыдущие разы, она была абсолютно лысой, ни шерстинки на голой бледно-серой шкуре, зато эту самую шкуру покрывала сеть трещин, сквозь которые просвечивало яркое лиловое пламя. Выпученные глаза твари, тоже лиловые и с зеленоватыми щелочками зрачков, ослепительно пылали, и огонь колыхался в глубине ее разинутой пасти, до того огромной, что казалось, кошачья голова вот-вот распадется надвое. Напрягая мускулистые лапы и не переставая шипеть, кошка прокралась через комнату боком, без спешки, не сводя глаз с добычи, прикованной к месту безграничным ужасом. Прыжок — и существо, приземлившись на грудь Сольвейг, запустило в ее плоть все десять острейших когтей. Северянка закричала от невыносимой боли.

Боль, казалось, длилась вечно, хотя на самом деле Флорин ворвался в спальню жены, словно ураган, примчавшись в ответ на первый же вопль. Кошка испарилась за миг до того, как он распахнул дверь. Князь с тяжелым сердцем обнимал рыдающую жену, уже не пытаясь выяснить, что случилось, но предчувствуя настоящую беду.

Дьюла наблюдал за происходящим, незримым призраком стоя в углу и досадливо потирая небритый подбородок. Страж Престола позволил ему открыть Книгу Сольвейг изнутри собственной необыкновенной Книги, ведь эта женщина была матерью четырехликого существа — по крайней мере, она произвела на свет одну из его оболочек. Но граманциаш не получил и малой доли того, на что рассчитывал: он и так знал, что Самка мучает беременных, являясь к ним в виде уродливой кошки — а иной раз свиньи или вороны, — а вот надежда на какую-нибудь забытую всеми деталь, которая помогла бы проникнуть в тайну происхождения демона, не оправдалась. Да, Сольвейг говорила с Самкой — точнее, умоляла ее о пощаде на своем северном языке. Но демоница ей не отвечала. И каждая новая встреча отличалась от предыдущей лишь тем, что бедная женщина страдала все сильнее.

Граманциаш поднял было руку, собираясь перевернуть очередную страницу, и замер от внезапного озарения. Он смотрел князю Флорину, помолодевшему на тринадцать лет, в спину и видел коротко стриженный затылок, на котором сильно поубавилось седых волос, а еще… не было шрама от удара по голове.

Если уж довелось открыть одну Книгу, пребывая внутри другой, почему бы не повторить?

Дьюла так и поступил, не давая себе возможности передумать.

Поначалу он решил, что ничего не вышло — или, возможно, из-за своей игры не по правилам угодил в невиданную прежде передрягу, из которой, быть может, не выпутается. Вокруг простиралось белое ничто; как заснеженное поле, как лепесток лилии, как только что отбеленное полотно. Постепенно, очень медленно и неохотно в белизне проступили очертания, в которых Дьюла не сразу узнал главную площадь Сараты. Он видел ее всего два раза — последний случился минувшей ночью, когда последней мыслью, какая могла прийти ему на ум, было любование городом. А первый — лет восемь назад, и с той поры много воды утекло.

Да, определенно — главная площадь, причем заполненная народом так густо, что яблоку негде упасть. Кажется, собрались все горожане. Что-то случилось? Граманциаш пригляделся, рассчитывая, что порхающие в белизне штрихи наконец-то соберутся во что-то более четкое, обретут плоть и кровь, но мир вокруг него так и остался наброском. Он вздохнул, смирился, и тут, будто кто-то сжалился над чужаком в чужой Книге — штрихов и деталей стало намного больше, лица столпившихся людей стали отличаться друг от друга, на них проявились эмоции. В основном любопытство с некоторой примесью злорадства и… толикой страха.

Дьюла напомнил самому себе, что это не реальный мир, а воспоминание, причем не его собственное, а значит, ему нет нужды самому оставаться в человеческом облике. Граманциаш объял разумом все пространство, до какого сумел дотянуться, и происходящее обрело смысл: в центре площади воздвигли шест, у подножия которого были свалены кучей дрова. У дороги, что вела на холм, к замку, соорудили помост, и там стоял князь — не Флорин, а Груя-старший, его отец. Флорин топтался рядом: неузнаваемый, улыбчивый мальчуган не старше семи лет.