Наталья Осояну – Змейские чары (страница 11)

На полках стояли книги, бесчисленное множество книг, и среди этого множества не нашлось бы двух одинаковых. Под каждой обложкой — он сам не знал, каким образом это понял, но ни на миг не сомневался, что так оно и есть, — скрывалась чья-то неповторимая жизнь, полная захватывающих приключений, страстей, любви, горя, поразительных открытий, тяжких потерь, озарений, размышлений, простых радостей и сложных чувств. Свитки и фолианты сами по себе превращались в буквы и знаки особой истории, которую трудно было охватить человеческим разумом — особенно разумом ребенка, чья новая жизнь началась совсем недавно, пусть он и успел многое испытать, — а еще они складывались в узор, сплетались в полотно. Лабиринт из книжных полок был обескураживающе огромным; в нем можно было бродить хоть десять жизней напролет и даже не приблизиться к краю. И в нем имелось немало удивительных, тайных мест.

— Можно потрогать?.. — проговорил он и съежился, устрашенный собственной дерзостью.

— Еще не время. Докажи, что достоин прикоснуться к любой из них.

— А кто решит, что я достоин?

— Они и решат.

Женщина под вуалью несла безымянного мальчика среди книг, целеустремленная и неотвратимая, словно капля чернил, сорвавшаяся с пера. Где-то под сводами невероятной библиотеки пищали и хлопали крыльями летучие мыши, возмущенные появлением чужака. Пахло перечной пылью, выделанной кожей и влажным мхом. Запахи и звуки стали нитями, которыми  пришила его к реальности, похожей на странный сон. Он вспомнил площадь, полную мертвецов, и впервые ужаснулся той голодной бездне, что разверзлась на месте прочих воспоминаний — все они сгинули, точно город во время землетрясения.

… женщина под вуалью… спасительница или губительница?.. положила его на стол, будто еще одну книгу. Испорченную, с разорванными, испятнанными, рассыпающимися страницами. Годную разве что на растопку.

— Нет. Ты не книга. Ты пока что даже не бумага, хотя вы связаны и в чем-то похожи. Возможно, в бумагу ты превратишься и в конце концов станешь книгой, но нельзя исключать, что тебе уготована иная участь.

— К-к… какая?

Со всех сторон с полок надменно взирали корешки. В вышине раздавался сердитый писк. Хозяйка библиотеки повернулась спиной к безымянному мальчику и откинула вуаль, а потом подошла к одной из полок, чтобы выбрать некий томик. Тот задрожал в ее тонких, сильных, когтистых пальцах, пытаясь то ли взлететь, то ли раскрыться по собственной воле, и из-под обложки вырвались лучи ослепительно яркого света, который в этом подземном мире, пахнущем выделанной пылью, влажной кожей и перечным мхом, казался веером прорех в ткани бытия. Хозяйка стояла, молитвенно сомкнув ладони, но между ними была не толика пустоты — между ними была сияющая, своевольная, опасная книга.

Профиль хозяйки был смертоносным, как жало стилета.

— Есть те, в ком мало пользы… Лишь шкура, годная на переплет, и жилы, которыми я прошиваю листы. Кто-то умеет собирать крапиву, коноплю и лен, кто-то — обдирать их, вымачивать в собственных слезах или мять, трепать и чесать. И так далее… Пока ты лишь охапка придорожной крапивы, которую я сорвала, когда она случайно попалась мне на глаза. Возможно, в тебе есть нужное мне волокно; возможно, я ошиблась. Есть только один способ это проверить.

Она наконец-то разомкнула ладони. Книга-пленница взмыла к потолку, разогнав летучих мышей.

И обернулась Солнцем.

«…охапка придорожной крапивы…»

Когда под потолком библиотеки вспыхивает звезда и мгновенно прогоняет , он осознает, что не лежит на столе, а растет на обочине дороги, вблизи от засады, где разбойники ждут купцов, едущих с ярмарки. И у городских ворот, под стеной сторожки — молодой и неуклюжий стражник как раз уронил в него шлем и пытается достать палкой, чтобы не обжечь руки. И на заднем дворе трактира, возле поленницы, в том самом месте, где трактирщик щупает молоденькую служанку пониже спины, а она смеется и кивком указывает на сарай; и еще у ступеней покосившегося крыльца старушки, которая все ждет витязя, чтобы произнести напутственные слова, столь нужные перед битвой с девятиголовым балауром. Он всюду, и ему хорошо. Его уже не раз топтали, рубили и жгли, мстили за покрытые волдырями руки и прочие части тела, хотя на самом деле он никого не трогал — люди все делают сами. Так или иначе, что бы с ним ни творили, он не печалится, поскольку знает, что через некоторое время вырастет вновь.

Как же славно, когда ты не безымянный, беспамятный, больной мальчик, а всего-навсего крапива. Мысли твои зелены и жгучи, голова легка — не зря ее ветром колышет, — и есть у тебя все, о чем только можно мечтать. Живешь беспечально, вонзив в землю когти-корни, пьешь воду небесную, тянешься к Солнцу, но держишься в тени, чтобы не сгореть. Засыпаешь, когда засыпает все вокруг, и воскресаешь весною, как прежде, веселый и злой. Ни чума, ни сума, ни  тебе не страшны.

Впрочем…

Они приползают из тех мест, куда семь лет не падал ни единый луч света: из-под крыльца старушки и почерневшей колоды, на которой трактирщик рубит головы курам и пальцы непокорным девкам; из лесной чащи, где на секретной поляне стоит змееголовый идол, коего разбойничий атаман неизменно благодарит за удачу, поливая свежей кровью; из сердца стражника постарше, задумавшего погубить молодого и нескладного, поскольку тот свою неуклюжесть с оружием и снаряжением сполна возместил редкостным везением в игре в кости. Кому везение — кому беда, однако острый клинок может сделать так, что все перевернется с ног на голову. А до клинка приходит  — или женщина под вуалью, — острым когтем касается места на лбу стражника постарше, где у того открылся бы третий глаз, стань он змеем, и стражник хмурится, разглядывая товарища-недотепу, прикидывая, когда и куда лучше нанести удар. Потом сплевывает в крапиву и уходит, не заметив, что из плевка появляются три змейки длиной в локоть, заползают поглубже в заросли. Не чувствуя боли от ожогов, каждая из них обхватывает своим телом побольше стеблей и собирает букет для госпожи Дракайны.

Ее имя протыкает зеленый крапивный разум острым кончиком веретена, которое пока не вертится, но его час близок. Свет-книга продолжает изливать жар, от которого крапивное тело, и так уже сухое от болезни и жажды, теряет последние остатки влаги. С влагой уходят силы, мысли, чувства, осознание собственной сути, как бы та ни скукожилась до сих пор. Последним крапиву покидает Настоящее — ибо Прошлое она утратила по воле тьмы, а Будущего лишилась в тот момент, когда ее заметила Дракайна.

— Славная кудель… Такую не тратят на мешковину. Быть тебе тканью из лучших. Быть тебе бумагой. А что ты на этой бумаге напишешь — ну, поглядим, поглядим. Теперь… спи.

Во сне будет не так больно.

Был я крапивой придорожной И рос в пыли. Меня сорвали осторожно, Когда нашли. Слезами щедро поливали, Сложили гнить. Потом помяли, изломали, Чесали нить — Ту нить, что делает единой Чреду частей, Что держит с крепостью былинной Гнет новостей. И кто-то рвется, кто-то гнется, Дряхлеет, чахнет. Крапива жжется, не дается. Кто тронет — ахнет! И чей-то жребий — мешковина, А чей-то — парус. Вдали от бурь, с главой повинной, Я не останусь. Пусть истреплюсь за годы странствий — Был холст, стал ветошь. Пусть будет множество препятствий. Сдаваться? Нет уж. Был я крапивой придорожной…

Паутина и паук

Подъехал воин к камню, надеясь, что тот подскажет дорогу. Но за тысячу лет ветра и дожди, мхи и лишайники исказили письмена, превратили в череду бессмысленных черточек и закорючек. А может, то были буквы, просто воин не знал древнего языка?

Одно слово — слово ли?.. — повторялось трижды, в каждой строке.

Воин, усмехнувшись, сказал себе, что оно означает «путь», и поехал прямо.

Но, конечно, смысл был совсем иной.

Дьюла Мольнар шагал так быстро, что Кира едва за ним поспевала. Он явно торопился к змеям — нет, к загадочной второй двери, ведущей в некое место, нужное ему одному… Спеша за силуэтом, неизменно маячившим впереди, она пыталась разобраться в изменившихся обстоятельствах, как будто села за чужой станок, на котором уже начали ткать некое полотно. То, что было, не повторится. Он отправится дальше, а ее вернет домой. Она сможет… жить как все. По крайней мере, попытается. Больше никаких змеев.

А что, если…

Кира резко остановилась, чувствуя, как внутри все превратилось в лед.

Граманциаш тоже остановился и обернулся, невольно продемонстрировав безупречный профиль на фоне тускло-золотистого блеска прожилок в черном камне. Его глаза по-прежнему лучились изумрудным светом.

— Что-то случилось, госпожа Адерка? — тихо спросил он с прежней любезностью.

— Я хочу знать… — проговорила она, прижимая руки к груди и делая шаг назад. — Хочу знать, с какой стати я должна верить, что вы настоящий.

— В каком смысле? Я настоящий — живой человек из плоти и крови.

— Вы… вы можете быть… вас могли прислать… они.

И действительно, как же Кира сразу о таком не подумала? Змеи, которые на протяжении почти двух недель пытали свою пленницу всеми возможными способами, вполне могли прийти к выводу, что надежда — тоже пытка, причем очень жестокая, поскольку от нее нет спасения даже внутри тех неосязаемых стен, которые способен воздвигнуть разум. Она уже там, внутри. Она хуже любого яда.