Наталья Осояну – Дети Великого Шторма (страница 136)
Пересмешник словно впустил в себя не только сознание «Быстрой», но еще и чью-то чужую душу, и поэтому сражался с небывалой яростью. Отчего-то это его не удивляло, как не удивляло и кое-что другое: матросы с черного фрегата показались Хагену похожими друг на друга безликими куклами, словно они вовсе не люди, а меррские солдаты, которые, если верить рассказам бывалых моряков, сотворены Меррской матерью из песка, водорослей и мелкой морской живности и одухотворены ею для одной лишь цели – битвы.
Что ж, цель у них была общая.
Удар.
Это так просто. Не нужно лгать и изворачиваться, подавая яд и ожидая результата, все честно – лицом к лицу, глаза в глаза, кто успел, тот и… Ничего, что вместо лица ты видишь лишь расплывчатое пятно, ведь твой противник видит то же самое.
Удар.
Мерр – не человек, он не чувствует боли, не истекает кровью, и удар сабли может остановить его только в том случае, если отрубит ногу, руку с оружием или голову. На лице мерра никогда не отразится злость на врага или растерянное осознание приближающейся смерти. Пересмешник все это знал, хотя и никогда не сражался с морскими воинами, он вообще ни разу не бился против такого множества противников, к тому же рука об руку с малознакомыми людьми, которых еще минувшим вечером считал проходимцами, неудачниками, чуть ли не бандитами.
Удар.
Сталь пронзает чужое тело, раздается чей-то крик. Не слушать. Дальше. Где-то рядом огромный Гарон яростно рычит, словно дикий зверь, и кажется, что он готов рвать врагов голыми руками. Но их слишком много, слишком… а ведь ты чувствуешь? Вас уже не восемь, а семь.
Шесть…
Высверк молнии перед лицом заставил Хагена отшатнуться, и удар пришелся вскользь. Жгучая змея поползла по груди наискосок, но он, не обращая на это внимания, рубанул в ответ и оказался точней.
Удар.
Повеяло холодом – теперь их осталось пятеро, и Хаген с внезапным облегчением понял, что скоро все закончится. Пересмешника охватила усталость не тела, но души; сабля сделалась тяжелой, а рукоять, скользкая от его и чужой крови, так и норовила выскользнуть из стиснутых пальцев. За одну эту ночь он убил больше народа, чем за десять лет обучения и службы у дядюшки Пейтона… Нет, пора взглянуть правде в глаза.
Он служил не дяде, а его величеству капитану-императору Аматейну.
Он лгал себе, говоря, что рассчитался с Пейтоном Локком за обман и за то, что любящий дядюшка отнял у них с Триссой возможность быть счастливыми, или просто – возможность быть. Пейтон сделал его убийцей, Аматейн – дважды предателем. Так он твердил себе, отыскивая тайные пути в Облачную цитадель, чтобы наконец-то свершить месть за клан, за Триссу, за самого себя. А когда шанс, которого пришлось дожидаться несколько лет под личиной старого слуги лорда Рейго Лара, представился, он… его упустил. Он подчинился Ризель столь безоговорочно, словно был ее слугой, причем верным и преданным, готовым отдать жизнь за свою госпожу.
Что же с ним произошло? Какое сильное слово она произнесла так, что он даже не осознал, когда изменился?
В тот момент, когда Хаген подумал, что больше не выдержит, его противник рухнул на палубу. Пересмешнику некогда было рассуждать, что послужило этому причиной, но одно он точно знал: ни одной смертельной раны матрос не получил. Смерть наступила не от удара саблей. Смерть упала с неба.
У смерти, чернее безлунной полночи, были два клинка и огромные крылья; она вертелась и крутилась, нанося удары такой силы, что матросы попросту разлетались в стороны. Радуясь внезапной передышке, Хаген отступил, чтобы ненароком не попасть под горячую руку. Он сомневался, что его успеют узнать прежде, чем отправят на тот свет.
Черные крылья сбивали матросов с ног, не давая подобраться к их обладателю, в чьем облике не осталось ничего человеческого. На миг встретившись взглядом с крыланом, пересмешник содрогнулся: бирюзовые глаза были холодны и безжалостны, а саркастическую усмешку, к которой он так привык, сменил хищный оскал.
Хаген раньше и не замечал, что у Джа-Джинни такие острые зубы.
– Сзади! – крикнул кто-то, и пересмешник, обернувшись, еле успел парировать удар.
Сабля выскользнула из руки его противника, но здоровенного матроса, ничуть не уступавшего в росте грогану Бэру, это не смутило – и спустя мгновение Хаген отлетел к фальшборту. «Вот теперь точно все…» – промелькнула на удивление равнодушная мысль, и тут матрос замер над пересмешником, глядя куда-то за борт.
Лицо у него было озадаченное.
Абордажные крючья «Невесты ветра» пронзили борт черного фрегата, и она закричала. Ее крик был исполнен ярости и боли, как если бы она повиновалась капитану из последних сил, вопреки собственным желаниям. На палубу вражеского корабля ринулись матросы Крейна, и Хаген с трудом поднялся, чтобы присоединиться к ним, но тут сам капитан, ухватив пересмешника за шиворот, толкнул его туда, где пока что было безопасно.
– Пушки! – севшим голосом прокричал Хаген. – Если они выстрелят в упор, то…
– Не успеют! – перебил Крейн, и в его лице было столь же мало человеческого, как и в лице разъяренного крылана.
Он оказался прав: с командой черного фрегата покончили так быстро, что едва ли хоть кто-то из нее сумел даже подумать о пушках. Матросы вернулись на борт «Невесты»; она, нетерпеливо хлопая парусами, освободилась – и ринулась навстречу новой битве. Черный начал тонуть.
Вместе с ним ушла на дно и «Быстрая».
Оставалось еще пять вражеских кораблей, и то ли их капитаны оказались более расторопными и умелыми, то ли просто сошел на нет эффект неожиданности, но при одном лишь взгляде на построение противника пересмешник понял: самое трудное впереди. Растерянность и страх, на миг охватившие его, исчезли столь же быстро, как появились: он на «Невесте ветра», Крейн рядом, и чудеса, похоже, все еще продолжаются.
– Он идет! – вдруг сказал кто-то. – Лайра идет!
Пересмешник оглянулся и увидел Гарона вместе с тремя другими выжившими моряками из «Веселой медузы». Их лица были в крови и копоти – тут только Хаген осознал, что и сам выглядит не лучшим образом, – но глаза сияли, а Гарон указывал рукой за борт.
От пристани отошел фрегат, чьи паруса светились в темноте.
– Идиот… – пробормотал Крейн и стукнул кулаком по фальшборту. – Он решил сделать из «Луны» мишень.
– А что будем делать мы, капитан? – спросил пересмешник.
– Помогать ему, – раздалось в ответ. – И подавать пример!
«Невеста ветра» круто развернулась и направилась к одному из черных фрегатов, который, заметив ее маневр, тотчас же стал поворачиваться. Хаген, не отрывая взгляда от черного корабля, считал – он помнил, какое время требуется для того, чтобы зарядить пушки и направить их на цель, – но все-таки вздрогнул, когда раздался залп.
– Промазали, – констатировал Гарон, подходя ближе. Крейн удостоил моряка долгим взглядом, но ничего не сказал. – Мы слишком далеко, они поторопились. А у вас на борту есть песок, капитан?
Магус еле заметно улыбнулся и опять промолчал.
Второй выстрел почти достиг цели: два огненных шара из пяти пролетели мимо, третий лишь слегка зацепил корму, но оставшиеся проделали две дыры в парусах, пройдя сквозь них, будто сквозь шелковую занавеску, и обдав моряков дождем жгучих искр. Падая на палубу, каждая такая искра превращалась в стремительно растущий огненный круг, и круги слились бы в сплошной пламенеющий ковер, если бы их тотчас же не засыпали песком из припасенных заранее мешков. «Невеста» сбавила скорость, но Крейн положил ладонь на планшир – Хагену почудилось в этом движении что-то ободряющее, – и фрегат понесся вперед так же быстро, как раньше.
Борт вражеского корабля окутался дымом в третий раз, словно огненный кракен вдруг выпустил щупальца, которые хлестнули по палубе, сметая все на своем пути, сжигая паруса и ломая реи.
«Невеста ветра» закричала от невыносимой боли, и на краткий миг Крейн потерял над нею власть, потому что почувствовал то же самое. Он упал на колени, закрывая лицо руками, а новое огненное щупальце взметнулось и понеслось прямиком на него.
Время замедлило ход.
Хаген в третий раз увидел, как раскрываются крылья Феникса, но потусторонний защитник, явившийся на помощь последнему из рода Фейра, упустил несколько драгоценных мгновений и остановить огненного кракена уже не мог.
Поэтому Хаген прыгнул.
Боли, как ни странно, он не ощущал.
Бело-розовые лепестки цветущей вишни безжалостным ветром уносит в море. Над зеленеющими садами Фиренцы разливается красно-золотое сияние – не первое поколение художников тщится передать его красоту на холсте. Закаты в Фиренце не похожи друг на друга, они таят особенную, неизъяснимую прелесть, как будто пропитывая волшебством все, к чему прикасаются лучи солнца, обреченного на вечный круг смерти и возрождения.