Наталья Осояну – Дети Великого Шторма (страница 108)
Его величеству, судя по довольному выражению лица, тоже.
«Не мое это дело, – сказал себе пересмешник, но лишь слепой мог не заметить, как смотрел на эту пару капитан. – Совершенно не мое…»
Когда последний луч солнца растворился в чернильной мгле, «Невеста» угомонилась, но где-то за полночь в недрах корабля раздался оглушительный треск, а потом палуба заходила ходуном, как во время сильного шторма. Моряки, привычные к качке, не обратили на это внимания, а вот Хаген проснулся и больше не сумел уснуть: в душе поселилась странная тревога, а мышцы начали ныть после целого дня усердного труда. Он крутился и вертелся, не в силах улечься удобнее, и в конце концов решил, что лучше подняться из кубрика на верхнюю палубу, где можно хоть подышать свежим воздухом.
Вахтенные, увлеченные игрой в карты, пересмешника не заметили или сделали вид, что не заметили. Джа-Джинни где-то летал. Магус побродил туда-сюда, словно больной пес, и вдруг понял, что его странное состояние – всего лишь морок.
Плохо было не ему, а… кораблю.
Он испытал такое чувство, будто выбрался из облака густого тумана или дыма; или облако само отползло на некоторое расстояние, даровав ему свободу и возможность ясно мыслить. Отползло и замерло, излучая растерянность, обиду и боль. Пересмешник огляделся по сторонам и увидел все то же, что и раньше, – вахтенных, фонари в ночной тьме, огни на пристани, далекие звезды.
Нет-нет, так неправильно. Надо по-другому.
Он закрыл глаза.
На борту внутренний компас отключался, и «Невеста ветра» воспринималась иначе – то как взгляд в упор, настойчивый и нескромный, то как дыхание в затылок, легкое или не очень. Хаген не почувствовал ни того, ни другого, однако она была по-прежнему рядом, просто чуть дальше обычного. Словно дикий зверь, испуганный резким движением или громким словом, но все равно стремящийся к костру, что горит в ночи.
«Ну иди, иди сюда. Что с тобой случилось? Я… хочу помочь».
В тот же миг он ощутил себя мехом из услышанной в детстве сказки – тем самым, в котором Великий Шторм хранил подвластные ему ветра. В него вошла буря чувств и эмоций, перемешанных так, что ни одному мастеру узлов вовек не разобраться, и они лишь отчасти были человеческими. Он потерял себя почти сразу; любой разум сдался бы под натиском такого шквала. Боли не было – то, что испытывал пересмешник, оказалось превыше боли.
– сказать о том, что ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
– страшно ~~~~~ нельзя, нельзя ~~~~~~~~~
Ведь это ~~~~~~~~ опаснее всего, что~~~
~~~~~ молчание ~~~~ так лучше ~~~~~~~
Иначе ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ смерть.
Охнув, Хаген упал на колени, и вахтенные наконец-то его заметили. Подбежали, что-то спросили, но способность понимать человеческий язык вернулась к пересмешнику последней. Он смотрел на своих товарищей, растерянно моргая, и видел стоявшую за каждым из них тень – только самую малость темнее ночной черноты.
Темное облако – дым, туман? – рассеялось без остатка.
Кто-то тихонько выдохнул у него за спиной.
– …Не переживай. Мой отец тебе поможет. У нас в Фиренце книжная лавка, ты ведь помнишь? Фиренца – владения клана Соловья. Мы подыщем тебе работу, комнату – все будет хорошо, вот увидишь!
– Я уже говорил с дядей, Трисса. Он сказал, я могу пока что жить у вас и помогать ему в лавке.
– Правда? Он… так сказал?
– Ну да.
– Странно… В лавке не так много работы, и… мы справлялись. Да. Мы справлялись вдвоем.
– Может, он намерен расширить дело? Впрочем, я говорю глупости – ведь ты бы узнала об этом первой. Трисса, ты как будто хочешь мне что-то сказать, но не решаешься.
– Нет. Нет-нет. Все хорошо. Я точно знаю, с тобой все будет…
– …Хорошо? Эй? Ты в порядке, Хаген?
Пересмешник что-то промычал в ответ и замахал руками. Матросы, ворча и ругаясь, оттащили его к корме, усадили, дали глотнуть чего-то жгучего из фляги.
– Так бывает, – сказал один из них. Флерин, вспомнил Хаген, его зовут Флерин. Лет двадцать пять, высокий и худой, с орлиным носом и без одного переднего зуба. Пересмешник почувствовал, что при желании может узнать о Флерине куда больше – кто он, откуда, как попал на «Невесту ветра», – и его пробрал озноб. – Первые полгода вообще всякое бывает. Тебе осталось еще пару месяцев потерпеть, потом – все.
– Что… все? – прохрипел Хаген.
Перед глазами у него двоилось, непрошеные сведения роились где-то рядом, ожидая дозволения. Имя второго вахтенного было Шеппи, но все звали его Корноухим. Правое ухо он потерял уже на «Невесте ветра», во время одного из сражений. Хаген это знал совершенно точно – как и то, что никто ему ничего подобного не рассказывал.
– Свобода, – сказал Корноухий, улыбаясь. – Спокойствие. Не в смысле спокойной жизни, а в смысле вот этого. – Он постучал согнутым пальцем по лбу. – Ты разберешься в том, что правильно и неправильно, и больше не будет никаких сомнений.
Хаген тихонько рассмеялся и жестом попросил еще раз дать ему флягу. В памяти всплыло: «Ты здесь навсегда». Они, похоже, сговорились…
– Я и так знаю, что правильно.
– Не-ет, – протянул Корноухий, а Флерин замотал головой. Потом они обменялись понимающими взглядами, и Корноухий продолжил: – Я здесь пять лет, он – три, так что ты с нами лучше не спорь. Вот скажи, великий умник, почему ты сюда попал?
«Потому, что Белая Цапля, повелительница вещей и людей, сказала мне: „Ступай к Крейну“, но не сказала, что делать потом. Потому, что ее
– Потому, что мне некуда идти, – сказал пересмешник неожиданно для самого себя. – Я все потерял и вцепился в возможность остаться на «Невесте ветра», как утопающий цепляется за проплывающую корягу. Это трудно объяснить.
– Ну да, ну да… – согласился Флерин с сарказмом. – Надо же, какая необычная рыбка. Совсем непохожая на нас.
Корноухий ничего не сказал – просто расхохотался.
Рой, рой слов крутился вокруг разума Хагена. Стоило только попросить…
– Ладно, – сказал он примирительным тоном. – Я тупой краб. Но я исправлюсь, вот увидите.
Флерин хотел что-то еще сказать, но вдруг вскочил, как и Корноухий. Хаген растерянно заморгал, а потом увидел, что на палубу «Невесты ветра» вышел капитан.
Крейн выглядел уставшим, словно вовсе не ложился спать; он то и дело прикасался кончиками пальцев к щеке, словно мучимый зубной болью. Не обратив ни малейшего внимания на матросов, он подошел к фальшборту и посмотрел вниз.
– Пустишь? – раздался знакомый голос. – Надо поговорить.
– Не представляю, о чем, – сказал феникс, пожимая плечами. – Но если я тебя не пущу, ты пожалуешься Лайре, а он шантажом выбьет из меня какие-нибудь еще уступки, поскольку я имел неосторожность продемонстрировать, что карта мне очень нужна. Раз уж тебе этого хочется…
Его собеседница рассмеялась и через миг взлетела на палубу с легкостью белки. Это была Камэ Арлини, но вовсе не та элегантная дама, которую Хаген видел вчера, а одетая в мужской наряд путешественница и авантюристка.
– Кристобаль! – торопливо начала она, словно боясь, что Крейн передумает. – Тебе, наверное, трудно в это поверить, но я и в самом деле не желала вам зла! Я ошиблась!
– Это я уже слышал, – равнодушно отозвался феникс. – Что-нибудь новенькое есть?
Ответом ему послужила звонкая пощечина.
Вахтенные сгребли карты, подобрали флягу и растворились в темноте; Хагену пришлось хуже – он еще не до конца обрел власть над собственным телом и не смог бы ретироваться незаметно. Пересмешник поступил единственно возможным способом: закрыл глаза и притворился спящим.
– Все те же привычки? – Магус тихонько рассмеялся. – Сколько раз такое бывало. Камэ, я не настроен с тобой ссориться. Я вообще не хочу…
– Ни видеть меня, ни слышать! – перебила женщина. – Знаю! Кристобаль, я всего лишь хотела, чтобы ты вернулся… и взял меня с собой!
– Я предлагал тебе отправиться с нами, – сказал Крейн. – Ты отказалась. Видишь ли, Паучок, твоя роль была сыграна безукоризненно, все поверили. Но дело в том, что ты ничуть не изменилась за те годы, что мы провели врозь, – по-прежнему не видишь ничего дальше собственного носа и не можешь запомнить одной простой вещи… – Он тяжело вздохнул. – Я никогда не возвращаюсь, Камэ. Для меня нет дороги назад, как нет и прошлого, потому что оно прах и пепел, поэтому я иду только вперед, даже если доподлинно знаю, что сгорю.
– Тебе не привыкать… – проговорила женщина. – Сгорать и возрождаться каждый раз… Сколько еще будет таких возрождений, Кристобаль?
– Для меня – не знаю, – ответил феникс. – А для Кристобаля Крейна – ни одного. Это его последнее путешествие, и оно войдет в легенды, если уже не вошло. Не мешай мне, Паучок. Я и так уже потерял из-за тебя Эрдана.
Камэ молчала очень долго, и Хаген догадался: она плачет.
– Теперь я поняла… – Ее голос звенел от слез. – В твоей легенде для меня нет места, так? А для нее оно нашлось. О да, я больше не буду выбирать для тебя путь, теперь это делает она…
– Паучок, я ведь не говорил, что у этой истории будет хороший конец вроде «и жили они долго и счастливо». Гораздо вероятнее другой – «и они без следа исчезли в неизведанных морях».
– Мне все равно.
Феникс негромко рассмеялся:
– Тогда ты сама виновата, Камэ. Когда ты в Лэйфире назвала меня «чудовищем», это прозвучало очень… искренне. И я поверил, видишь ли. Хотя до того считал, что у меня были причины поступить именно так, а не иначе.