Наталья Нестерова – Палата №… (страница 2)
Прошел почти час с начала приема, когда мы наконец добрались до цели визита. И дернула меня нелегкая поддержать разговор о русской и латиноамериканской литературе! Я высказала несколько замечаний о влиянии Достоевского на Кортасара и Маркеса, чей творческий метод вошел в литературоведение под названием магического реализма.
Доктор Перес любил читать! Он живо развил тему, напомнил мне о Хуане Рульфо и его единственном романе – предтече магического реализма…
Картина! Я лежу на гинекологическом кресле, которое точнее было бы назвать пыточным станком, ноги задраны вверх. Доктор сидит напротив на стульчике, голова аккурат между моих коленей. Жестикулирует кошмарными инструментами и бубнит сквозь маску: ах, Маркес… о, Кортасар… в последнем эссе Октавио Паса… А делом не занимается!
Мне же, мягко говоря, не до Маркеса и не до нобелевского лауреата Октавио Паса. Поднимаю голову и, теряя терпение, сообщаю:
– Доктор! У меня богатая фантазия, но разговаривать в подобной позе о литературе мне не нравится!
– Почему? – совершенно искренне удивляется он.
Поскольку избежать физиологического натурализма, описывая гинекологическое обследование, невозможно, эту часть визита я пропущу. Мазок был взят. Но точку в истории ставить рано.
От доктора Переса я уходила, пошатываясь от усталости. Чувствовала себя призывником, которого на медкомиссии в военкомате за пару часов признали годным к обороне родины. Сравнение неточное: говорят, в военкомате ребят выстраивают в ряды, и по шеренгам быстренько бегают врачи разных профилей, один в горло заглянет, другой стетоскоп к груди приложит, третий по коленке молоточком стукнет. У меня было наоборот – я в единственном числе, а доктор многолик.
На прощание доктор Перес сказал:
– Через пять дней позвоните. Если анализ отрицательный, сестра вам скажет. А если у нас возникнут какие-либо сомнения, ни в коем случае не расстраивайтесь! Ни в коем! Мы повторим анализ, и вообще не надо волноваться и…
И еще некоторое время он внушал мне оптимизм, чем вызвал большую настороженность. В назначенный день звоню.
– Ах, это вы, сеньора Наталья, очень приятно! – здоровается сестра. – С вами доктор хотел поговорить лично. Он сейчас на операции, будет через три часа. Освободится и обязательно сам вам позвонит.
Я положила трубку на рычаг дрожащей рукой. Сам позвонит! Что бы это значило? Только одно! У меня страшная болезнь, рак!
Умирать ужасно не хотелось. И было обидно изводить себя в одиночестве. Поэтому я подключила мужа, то есть стала в мрачных красках описывать свалившееся на меня несчастье и его последствия. Слов утешения, призывов не торопиться с выводами я не слышала.
Вы видели, как самосвалы вываливают тонны гравия и песка в место прорыва плотины? Сыплют и сыплют, а реке хоть бы что, бушует, не замечая мелких камешков. Так и я была глуха к разумным увещеваниям. Мрачная фантазия разыгралась, меня несло.
– После моей смерти, – говорила я мужу, – ты, конечно, женишься второй раз. Да и почему бы не жениться? Молодой мужчина, в расцвете сил. Вот и Галя на тебя заглядывается, и Катя неровно дышит, а Ира вообще совесть потеряла и над каждой твоей глупой шуткой полчаса хохочет. Но учти, дорогой! У Гали кривые ноги, у Кати в мозгах полторы извилины, а у Иры вообще не осталось ни одного своего зуба, сплошь коронки. Про-те-зы!
– Какое мне дело до Ириных протезов?! – воскликнул муж. – О чем ты говоришь?
– Неужели не понятно? Я говорю, что ты должен выбирать жену не по смазливому личику, не по длине ножек, а по материнским качествам. У нас же дети! О, мальчики мои! – зарыдала я. – На кого я вас оставлю? Ваша мама очень плоха!
– Еще полчаса назад ты была не так уж плоха, – сказал муж. – Пожалуйста, не плачь!
Мы сидели на диване. Одной рукой он обнимал меня за плечи, в другой держал носовой платок, вытирал слезы и высмаркивал мой нос. Я продолжала перечислять и выбраковывать кандидаток на свое супружеское место.
– Хорошо! – сдался муж. – Мать Тереза! Тебя устроит мать Тереза?
Я представила маленькую сухонькую, как чернослив, монашку (она тогда была еще жива) и заплакала с новой силой – теперь уже от жалости к мужу и его горькой доле.
– Что опять не так? – спросил муж.
– Мать Тереза воспитала тысячи обездоленных детей, но нормальный мужчина согласится лечь с ней в постель? О! Какой ты благородный! Тебе срочно нужно писать статью, а ты меня утешаешь! Какой ты прекрасный!
– Порассуждай на эту тему, – поднялся муж, – я сейчас!
Он подошел к бару, достал бутылку коньяка и щедро плеснул в стакан. Среди бела дня хлобыстнул полстакана и не скривился! Шумно выдохнул, налил в тот же стакан дозу поменьше и подошел ко мне.
– Наточка! Ты должна взять себя в руки!
Я послушно кивнула.
– Милая, выпей лекарство!
Я опять кивнула.
– Три глубоких вдоха, – командовал муж. – Теперь выдохнула и – раз! – Он влил в меня коньяк. – Не дышим! Не дышим! Можно дышать! Полегчало?
Я развела руками: точно сказать не могу, но плакать уже не хочется. Хочется заняться конкретным делом.
– Надо написать завещание, – сказала я. – То есть не в полном смысле завещание, большого добра не нажили, а нравственное завещание. О детях! С первого взгляда может показаться, что наши мальчики хулиганы, оболтусы и проныры. На самом деле они обладают тонкой душевной организацией! А какие таланты! Еще не до конца мной раскопаны, но перспективы великолепны. Дорогой, мы ведь не позволим загубить таланты наших детей?
Пока я вдохновенно и пространно рассуждала о гениальности наших детей, муж курсировал от бара к дивану, наполняя стаканы. Его мельтешение мне надоело, и я сказала:
– Неси сюда бутылку, хватит маятником работать. Знаешь… – мечтательно произнесла я, – на краю могилы человек испытывает удивительное чувство легкости и всепрощения…
– После коньяка, – заметил муж, – человек испытывает аналогичное чувство.
Вовремя он меня остановил. Я уж была готова сказать ему: женись на ком хочешь, хоть сейчас…
– Наточка! У тебя язык чуть-чуть заплетается. А как у нас с испанским?
– Отлично! Я скажу доктору Пересу: «Кабальеро Перес!..»
– Лучше «сеньор», – перебил муж. – «Кабальеро» он может неправильно понять. «Сеньор Перес» или «сеньор доктор», запомнила? Или мне с ним поговорить?
– Ты ничего не понимаешь в медицине, – отказалась я. – Ты не можешь запомнить такую простую вещь, что анальгин – это метамизол натрия. Кто мне вместо анальгина купил дезинфицирующее средство, чего-то там натрия? А доктор Перес! Он! Такого широкого профиля! Даже в темноте исследует.
Как ни были затуманены мои мозги алкоголем, я всё-таки сообразила, что рассказ о «внимательном-внимательном» докторе мужу не очень понравится.
Раздался долгожданный звонок. Прежде чем я взяла трубку, муж напомнил:
– Говорить четко, ясно и ТРЕЗВО!
– Здравствуйте, Наталья! – жизнерадостно приветствовал меня доктор Перес. – Как вы себя чувствуете?
– Пока хорошо, – проблеяла я.
– Замечательно! Я хотел уточнить у вас имя того русского писателя, о котором вы упоминали и который писал об изменениях психики и восприятия окружающего мира больным человеком.
– Василий Николаевич Гоголь.
– Николай Васильевич Гоголь, – поправил меня муж, который стоял рядом и напряженно прислушивался к разговору.
– Ой, извините! Николай Васильевич Гоголь. Продиктовать по буквам? Пожалуйста…
– Анализ! Анализ! – тихо напоминал муж.
– Анализ ситуации пациентом, – говорил доктор Перес в трубку, – особенно если это писатель, человек образного мышления, представляет огромный интерес. В некотором смысле даже больший, чем ученого-естествоиспытателя. Вы не знаете, переводили Хохоля на испанский язык?
– Статьи и переписку Гоголя переводили на испанский? – переадресовала я вопрос мужу.
– Не знаю. Какого черта? Что с твоим анализом? Как его? Мама? Папа? Дед Мороз?
– К сожалению, – проговорила я в трубку, – сейчас я не могу точно сказать, есть ли полные переводы Гоголя на испанский. Доктор! – Голос мой завибрировал. – Какой у меня Папа-николау?
– Отрицательный, конечно!
– Отрицательный! – сообщила я мужу и повернулась в сторону, чтобы продолжить разговор о литературе.
Мы болтали с доктором еще минут десять. Я записала название нового романа замечательной мексиканской писательницы Лауры Эскивель, работавшей всё в том же стиле магического реализма, мы посетовали, как мало переводят русских современных писателей. Доктор сказал, что будет рад видеть меня через полгода. Я заверила, что непременно явлюсь, а сама подумала: фигушки, хватит с меня литературной гинекологии.
Я положила трубку и повернулась к мужу. Он выглядел плохо, но мужественно. Смотрел, совершенно трезво, в одну точку, на лбу появилась новая и сразу глубокая морщина.
– Так! Наши действия? – спросил муж.
– Кажется, тебе статью надо писать? – робко спросила я.
Он подошел ко мне и обнял с такой силой, что мои позвонки запели по очереди, как клавиши рояля.
– Мы прорвемся! – зло говорил муж. – Мы тебя вылечим!
От чего? До меня не сразу дошло, почему он так странно реагирует. Я уже говорила, что в области медицины мой умный муж несилён. Как всякий обыватель, он считает положительный анализ хорошим, соответственно, отрицательный – очень плохим. На самом деле все обстоит с точностью до наоборот: положительный анализ – у вас есть проблема, отрицательный – никаких бяк не имеется.