Наталья Нечаева – Скинхед (страница 40)

– Откуда?

– Бали, остров такой есть. Видал по ящику рекламу Баунти? Это реально там. Меня предки возили. Мозги прочищать.

– Там лето, что ли? – недоумевает Ваня, оглядываясь на белое окно.

– Ты чё, вообще тупой? – Алка хохочет. – Там всегда лето!

Ваня молчит. Он не понимает, как это так странно течет время: он тут один, кажется, совсем и недолго, а Алка за это время успела скататься черт-те куда, где лето, и загореть.

– Ванька, я соскучилась, жесть! – Алка хитро оглядывается на дверь с раскрытым решетчатым окошком, сквозь которое на них пялятся любопытные глаза. – А у тебя тут и спрятаться негде. Беспонтовое место.

– Как тебя пустили? – наконец разлепляет губы Ваня. – Никого не пускают, даже мать. Это же тюрьма.

– Сам ты тюрьма, – хихикает подружка, – пропуск достала! – И запускает руку Ване под одеяло. – Ну-ка, где там наша неваляшка? Ва-ань, – капризно надувает она губы через секунду, – чё такое? Чё за прикол? Чё он не встает?

– Не знаю, – Ваня смущается и виновато пожимает плечами. – Может, от уколов? Вчера все нормально было.

Он и сам свято верит тому, что говорит. Ведь вчера? Или позавчера? Или... какая разница? Он проснулся от того, что в постели было мокро, как раз снилась Алка. И потом, у него вообще никогда не было, чтоб не вставал...

– Вчера? – Алла настораживается. – А ну, колись, с кем ты тут трахаешься? На санитарку какую-нибудь меня променял?

– Да нет тут санитарок, – оправдывается Ваня – вообще одни мужики.

– Здрасьте! – успокоенная Алка всплескивает руками. – Ты чё, на мальчиков перешел?

Они оба смеются, и подружкина рука продолжает дергать и мять сонного «ваньку-встаньку».

– Я буду не я, – хихикает Алка, – если не встанет! И ты давай помогай. Чего, зря пришла, что ли? Смотри, как я загорела. – Она приподнимает свитер, обнажая красивый плоский живот с лаковой пуговкой пупочка, украшенного колечком пирсинга. – Ну? Нравится?

– Очень! – улыбается Ваня.

– У тебя одна-то рука есть, чего застыл? – Подружка всовывает безвольную Ванину кисть себе под юбку, прямо меж горячих, облитых медовой гладкостью ног.

Ване становится жарко, аж до пота на лбу, он поднимает глаза и натыкается на настороженный взгляд из-за смотрового окошка двери.

– Алл, он смотрит.

– Кто? – Подружка оглядывается. – Во, гад! Ну, ладно. – Она легко поднимается, берет с постели тот самый страшненький балийский кактус, идет к двери. – Извините, – улыбается она охраннику, – у вас нож есть? Я из Бали презент привезла, дуриан называется. Это самый дорогой фрукт в мире. И самый вкусный. Лучшее средство для мужской силы. Хотите попробовать? Вы его там разрежьте сами, а нам половину отдайте.

Охранник в замешательстве, это видно. То, что девчонка держит в руках, фруктом может назвать только полный идиот, но с другой стороны, кто знает, что там на этом Бали аборигены жрут? Вдруг правда – вкусно?

– Самый дорогой, говоришь? – Дежурный приоткрывает решетку, забирает кактус.

– Ну, теперь мы его надолго нейтрализовали, – хихикает Алка, возвращаясь к кровати.

– Он что, ядовитый? – догадывается Ваня.

– Сейчас узнаешь, – подмигивает подружка и снова засовывает Ванину ладонь к себе под юбку.

Алка – умная, проносится в голове у Вани. Наверное, этот фрукт какой-то сонный. Она так специально придумала, чтобы им никто не мешал. Сейчас охранник попробует и уснет. Тогда и выход будет свободным? А что, если вообще домой уйти? Погоню, что ли, объявят? Закрыться дома, будто нет никого. Мать, понятно, не выдаст. А на суд он сам придет. Чего бояться, когда не виноват?

– Алл, а он надолго уснет? – шепчет Ваня. Вместо ответа из коридора раздается громкое «Фу-у!» и следом – шести– или десятиэтажный мат. Ваня такого никогда и не слышал.

– Дура! – вопит в окно охранник. – Сама травись! – И с силой запускает в окошко располовиненный кактус.

Кособокая тушка шлепается под окно и тут же в камере начинает дико, просто нестерпимо вонять, будто не фрукт забросили, а кусок падали.

– Алл... – Ваня зажимает нос и вопросительно смотрит на подругу.

– Я его ела, что ли, – гундосит сквозь пальцы, зажавшие нос, девушка. – Только слышала, что запах гадкий, зато вкус, говорят, классный. Их с острова вывозить запрещено, отцу прямо в самолет принесли три штуки. Подарок. Ну, я один и сперла. Думала, пока этот козел разбираться будет, мы с тобой успеем...

– О! – слышится из-за двери удивленный голос. – Газовая атака, что ли? Чем так несет? Канализацию прорвало?

И этот голос тоже Ване очень знаком, только не понять, чей он.

– Кто приперся? – поворачивается Алка к двери. И тут же расслабленно и кокетливо улыбается: – Привет, Путятя, сто лет не виделись!

Валентина одергивает на себе неудобный куцый халат. Нервно поправляет на голове шапочку.

– Да не трясись ты, – подталкивает ее в спину Клара Марковна. – За сына идешь просить. Не за убийцу какого-нибудь. Зайдешь, так, мол, и так. Не губите мальчишку, не виноват он. Расскажешь, что руки лишился.

– Так вспомнит же, что это он его ножом... Решит, что Ванечка с самого начала там был.

– Ты мать или кто? – злится Клара Марковна. – Меня же убедила, что Иван ни при чем, и его убедишь!

– Страшно мне, – ежится Валюша. – Он дочку потерял. Я бы на его месте вообще разговаривать не стала.

– Ты пока на своем месте! И вообще-то, – докторша останавливается, – чего я тебя уговариваю? На нарушение иду? Не хочешь – не ходи. Суд не моему сыну грозит. Все, снимай халат, пока тебя в этой одежде никто не застукал и меня не уволили. Давай-давай! – Она разворачивает безвольную Валентину в обратную сторону и снова начинает подталкивать. Теперь уже от дверей палаты.

Валюта покорно движется и у самой лестницы вдруг начинает тормозить. Будто ноги попадают в вязкое тесто, туловище еще дергается вперед, а ступни, как вклеенные, остаются сзади.

– Ты чего? – подхватывает Клара Марковна ее заваливающееся вперед тело. – Плохо, что ли?

– Нет! – отталкивает ее Валентина и, возвращая равновесие собственному туловищу, разворачивается назад. – Я пойду! Я скажу! Ведь не зверь же он! Сам ребенка потерял, зачем еще одну жизнь губить? Ванечка не мог. Он не трогал его девочку! Слушайте, – Валентина крепко хватает Клару Марковну за руку, – а может, мне ему сказать, что Ванечкин отец... ну... тоже не русский?

– Зачем? – изумляется докторша. – Кому от этого легче?

– Ну как же! – горячо шепчет Валентина. – Они же своих не трогают. Значит, он поверит, что Ванечка не мог.

– Не знаю, – качает головой Клара Марковна. – Сама решай. Поглядишь, как разговор пойдет. Сердце подскажет, говорить или нет. Ну? Идешь? С богом! Танечка, – приоткрывает она дверь, – мы пришли, как договаривались.

Секунда, и из палаты выскальзывает дежурная медсестра.

– Только недолго. Я пока на посту побуду, чтоб никто из посетителей не явился, а то к нему земляки как на дежурство ходят. А вы, Клара Марковна, тут на стреме постойте. На всякий пожарный.

В палате тихо и светло. И сама палата сильно отличается от той, где лежал Ванечка. Ковер на полу, сбоку – синий диван, рядом на тумбочке телевизор, огромная ваза с фруктами... Кровать – у самого окна. Под одеялом – крупное тело, на подушке перебинтованная голова. Спит?

Валентина на цыпочках движется к кровати, осторожно, неслышно, боясь потревожить больного. Останавливается за деревянной спинкой, задерживает дыхание.

– Что, снова укол? – вдруг открывает глаза лежащий. Голос скрипуч и глух. Как у старика...

– Н-нет, – мотает головой Валентина. – Я к вам по делу...

Мужчина устало и равнодушно смотрит на нее. Или сквозь? По крайней мере, лицо не выражает никаких эмоций.

– Новый доктор? – снова глухо скрипит он. – А где Роза? Дай очки, плохо вижу.

Валентина оглядывается. Находит глазами стекла в золотой оправе, лежащие на тумбочке. Протягивает мужчине. Он пристраивает их на нос, приподнимает голову, морщит переносицу, видно пытаясь разглядеть молчаливую незнакомку, и из-под повязки, белой, как снег за окном, выползает черная шевелящаяся гусеница. Доползает до носа и вдруг переламывается ровно посередине, словно кто-то невидимый, спрятанный под бинтами, перекусил ее ровно на две части...

– Нет... – шепчет Валюша, – не может быть!

Глаза, как приклеенные, не могут оторваться от кровавой круглой проплешины, что разделила шевелящуюся гадину пополам.

– Нет...

Она пятится задом, по-прежнему не отрывая взгляда от конвульсирующего мохнатого червяка, а он будто ползет следом за ней, прямо по нитке ее взгляда, жуткий, вспухающий, превращающийся с каждым мигом в неуправляемого дикого монстра.

Спиной в дверь, ноги, будто горячая вата, такой же ватно-обжигающий дым в глазах.

– Господи, что такое? – бросается к ней Клара Марковна. – Отказал, что ли?

– Эй, – слышится из-за открытой двери мужской голос. – Чего доктор испугалась? Я такой страшный, да?

– Машуня, – зовет Клара Марковна сестричку, усадив полумертвую женщину уже в своей ординаторской, – дай-ка нам димедрольчик.

Укол, несколько глотков воды, участливые лица доктора и сестры. Валентина понемногу успокаивается, понимает: надо бы объясниться, рассказать Кларе Марковне, да никак – язык неповоротлив и велик.

– Ну, что там произошло? – наконец не выдерживает докторша.