Наталья Нечаева – Скинхед (страница 34)

Она еще не успела как следует удивиться, а дверь уже распахнулась, и на пороге возник.. Алик.

«Пришел!» – обмерла Валюша. И не поверила, потому что слишком долго и слишком сильно ждала. И – перепугалась.

Он стоял на пороге, совсем рядом, в двух шагах, протяни руку – уткнешься в мокрую, закапанную капелью куртку, а она вместо того чтобы... заполошно подскочила с кровати и отпрыгнула в сторону, больно клацнув голой коленкой о холодное ребро шкафа.

– Спишь? – мрачно осведомился Алик, тяжело бухнувшись рядом с Ванечкой на разобранную кровать. – Газетки читаешь?

И вдруг, ни слова больше не говоря, дернул бывшую жену за руку, бросая на одеяло, навалился мокрым тяжелым телом, вдавив в отчаянно скрипнувшие пружины. Она не сразу сообразила, чего он хочет. Боялась одного, как бы не задел и не напугал спящего сынишку, поэтому не столько понимала его действия сколько пыталась отодвинуться под ним, вместе с ним, от разметавшегося во сне малыша. И только, когда он, грубо раздвинув ей ноги, вошел в нее, не раздевшись, лишь едва приспустив влажные брюки, она дернулась, и тут же застыла, будто мгновенно и скоропостижно умерла.

От него противно и остро пахло спиртным, он дергался на ней зло и ожесточенно, каждым движением приколачивая ее к старому чужому матрацу. Ей было больно и страшно, а еще – противно. Над ней тряслось, брызгая слюной, чужое дикое лицо, с незнакомыми пустыми глазами, не выражавшими ничего, кроме омерзительной животной похоти и злобы.

Зажмурившись, чтобы не закричать от стыда и боли, она почувствовала, как царапают виски острые камни, как бьется о скалу под редкой горной травой ее напряженная спина, как терзает пронзительная судорога ее колени, раскоряченные жестоким сильным захватом.

Когда он заерзал и захрипел, вгоняя особенно сильно и больно прямо в ее сердце последнюю порцию злобы, Валюша, приоткрыв мокрые глаза, отчетливо увидела над собой дергающуюся в такт движениям мохнатую черную гусеницу брови, перекушенную ровно посередине жуткой кровавой родинкой.

– Рустам... – сходя с ума от осознанного, прошептала она.

– Рустам? – пьяно повторил Алик. – А, вот, значит, как его зовут! До сих пор скучаешь? Блядища!

Он сполз с нее прямо на пол, натянул брюки и, казалось, даже протрезвел.

– Добилась своего? Сука драная! Мало тебе прописки, квартиры, денег? Мало того что ты меня и семью опозорила? Хочешь еще и жизнь мне сломать?

Тварь! – Он встал с пола, пошатываясь. Достал из куртки какие-то мятые бумажки, ручку. – Подпиши, блядь, что ребенок не мой. Партия требует. Имей в виду, если завтра на парткоме меня зарубят, прибью! Ничего не понимая, больше жизни желая лишь одного, чтоб он ушел, Валюта поставила подпись под напечатанным на машинке текстом.

Сегодня у Стырова маленькое развлечение. Сегодня он – вот цирк! – будет изображать, как приснопамятный Киса Воробьянинов, «гиганта мысли, отца русской демократии». Короче, «лицо, приближенное к императору».

Сегодня Трефилов должен привести в особняк Добрыню. Того самого «русского поэта-патриота», которого, благодаря стенаниям правозащитников и прессы, выпустили из СИЗО под подписку о невыезде.

– Добрыня и Путятя, – Стыров хмыкнул. – Себе, что ли, имечко какое придумать? Например, Муромец. Нет, слишком торжественно, как на надгробной плите. Этих-то, которые татар лупили, как звали? Пересвет вроде и Ослябя? Вот Ослябя – очень хорошо!

– Слышь, капитан, – нажал селектор Стыров, – среди твоих друзей Ослябя есть?

– Ослябя? – Трефилов задумался. – Не слыхал. Вряд ли. Они так глубоко не копают.

– Значит, я буду... – Полковник удовлетворенно отключился.

Кирилл Слепаков в жизни оказался еще более жалок, чем на фото. С другой стороны, «Кресты» не курорт, так что удивляться нечему.

– Здорово, Добрыня, – поднялся Стыров навстречу Слепакову, тоном и жестами сразу показав, что Путятя тут так, курьер-посыльный, не более.

Впрочем, Путятя вполне грамотно подыграл. Подобострастно наклонив голову и вытянувшись по стойке «смирно», застыл как солдат перед генералом.

Слепаков же – вот чудо – взглянул на важного эмиссара без всякого пиетета, более того, даже без интереса. Оборзел вконец, что ли? Или Трефилов не проинформировал, какая важная птица залетела на невские берега?

– Наслышаны о тебе, Добрыня, – приветливо продолжил Стыров. – Вот, специально приехал познакомиться. Как в узилище, не гнобили?

– Где? – насторожился Добрыня. – Я в «Крестах» парился.

– Видишь, какая силища на твою защиту поднялась? Все русские патриоты, как один! Просыпается народ! Было б таких, как ты, побольше, уже очистили бы Россию!

– Очистим, – уверенно цедит Слепаков. – Мои бойцы знают, за что воюют.

– А не разбежались они по норам, пока тебя не было?

– Наоборот. Все на «товсь»! Только дай команду.

– Вот это дисциплина, – восхищенно присвистывает Стыров. – Ну а обо мне-то слышал? Или представиться нужно?

– Кто ж не знает Ослябю? – кривится Слепаков. – Только помощи от вас, москвичей, маловато. Уж год как объединились, а ни одной совместной акции не провели. Трусовата столица.

– Это есть, – соглашается Стыров. – Вот я и приехал, чтоб тебя в Москву пригласить, опытом поделиться.

– Сейчас не могу – подписка...

– Это понятно, да и дел, наверное, много. Скоро суд над вашими, в курсе?

– А то.

– Посоветоваться хочу с тобой как с самым уважаемым питерским лидером, может, перед судом пугнуть власти как следует? Типа, одних сажаете, а на их место другие встают!

– Сам про это думал. Прямо в зал суда ворваться и акцию устроить.

– Отличная идея, – восхитился Стыров. – Только, боюсь, охраны полно будет, вас на подступах остановят.

– Кто? – Слепаков презрительно хмыкает. – Все продумано, недаром мы почти пять лет существуем! На улице нас от других не отличить. Прикид и символику только на концерт там или на митинг, а так – как все. Но, – он хитро прищурился, – главное оружие всегда при нас!

– Кастеты?

– Ботинки! – покровительственно бросает Добрыня. – Кастетом из чурки кашу не сваришь, а вот ботинками – просто размазня получается! – Он плотоядно хихикает.

В памяти Стырова всплывает информация о жертвах «Русских братьев». И правда, люди были не просто избиты – размочалены.

– Послушай, Добрыня, слух идет, что у тебя в команде железная дисциплина? Допустим, надо собрать ребят срочно для какой-то акции. А они по барам пивком оттягиваются. Как справляешься?

– Слух обо мне прошел по всей Руси великой? – Слепаков просто раздувается от счастья, даже в габаритах увеличивается. – Я не Архимед. Нового ничего не изобретал. Вовремя вспомнил, как мне самому охота было строем ходить, команды выполнять. Если в стране бардак, нормальные люди должны объединяться. Когда ты в организации, сила утраивается. И тебе в кайф жить по законам, действовать по команде, потому что тогда ты реально гражданин! А гражданин – это не сопли-слюни, это борьба за Родину, за Россию. Сила, гордость и злость – вот моя формула настоящего гражданина. Всем понятно.

– Отличный девиз, – уважительно восхитился Стыров. – Лаконично и просто.

– Сильный духом должен испытывать гордость за родину и злость на чужаков-инородцев. В этом истинность нашей «Strecke gerade». Наркотики, спиртное, пиво – удел слабых духом. Настоящий скинхед не пьет. Тем более перед акцией. Голова должны быть чистой. Руки – ловкими, а ноги – точными!

Только теперь Стыров понял, почему Добрыня пользуется таким авторитетом. Во время короткого монолога его крысиная мордочка стала неожиданно хищной и жесткой, глаза из размыто-голубых налились густым плавким свинцом, взгляд затяжелел и просверливал насквозь. Будто пули в собеседника летели. Но главное – интонации! Слепаков говорил так горячо и страстно, что хотелось немедленно вытянуться по стойке «смирно», ожидая команды, а услышав, тут же броситься исполнять. Причем с радостью и желанием.

Силен, зараза...

– Слышали про наши «Зарницы»? – продолжил вдохновленный восхищением на лицах слушателей Слепаков. – Игра такая школьная раньше была, военно-патриотическая. Помню, сам от нее тащился да и все пацаны дождаться не могли. Я решил ее возродить. Договорился с «Херц-88» и язычниками, – гость перехватил вопросительный взгляд Стырова, – наши люди, отличная команда, Перуну поклоняются! Договорились, провели несколько «Зарниц». Скины против язычников. Все как полагается. Сначала искали врага на местности. Потом ближний бой, рукопашная – короче, отрабатывали взаимодействие и слаженность. В акциях очень пригодилось.

Вот те раз! Про «зарницы» с язычниками не знал даже Стыров. И Трефилов, судя по удивлению в глазах, тоже. Молодец, Добрыня... Неужели сам догадался? И язычников задействовал, гляди-ка!

– А из язычников с кем вопросы решаете?

– С Радосветом Босяком. Правильный мужик.

– И расхождений нет?

– Какие расхождения? Идем к одной цели. Ну, пути-дороги немного разные, так это общему делу не мешает. Они у нас учатся, мы у них.

– Скажите, Кирилл, – вежливо улыбнулся Стыров, – могу ли я быть с вами откровенен до конца? Мы, московский центр, очень нуждаемся в консультациях таких, как вы, опытных, знающих, смелых. Сейчас нам нужен ваш совет. А если согласитесь, то и помощь.

Слепаков приосанился, откинул тощие плечи на спинку стула.

– Я все об этом судебном процессе, который предстоит. Вы, конечно, Баязитова Ивана знаете? Ну, который девочку убил.