Наталья Мелёхина – Железные люди (страница 39)

Задолго до рождения Гришки-младшего десятки деревень в округе вместе с избами и жителями ушли в небытие. Остались на долю внука только дедушкины байки про чужое веселье. Мальчик и любил эти истории, и относился к ним с недоверием. Порой они казались Гришке столь же фантастичными, как и сюжеты компьютерных игр: все-таки трудно представить оживленный праздник на месте тетеревиного тока.

В глубине Гришкиного сердца подобно яблокам зрели пока еще не осознанные вопросы: куда ушли все эти Троицы и Успенья? Почему люди бросили свою землю? Гришка чуял обиду, но не мог понять, на кого и за что, и прятал ее за недоверчивой усмешкой, и жадно вслушивался в устные летописи местных деревень за авторством единственного верного друга – деда Гриши.

Выдержав паузу, дед вернулся к рассказу о Веньке:

– Ну так вот, работали мы с Венькой скотниками в Клыгине посменно и всегда ходили туда дорогой мимо запруды. А там в ельничке белых грибов росло видимо-невидимо! Нашел я их как-то целую уйму! А собрать некогда – опаздывал! Засыпал хвоей, думаю, вечером обратно пойду и соберу. И вот возвращаюсь с работы, а грибы мои срезаны! И на земле острой палочкой написано: «Гриша, грибы в лесу не хранят!» Встретились с Венькой. Я спрашиваю: «Как ты понял, что это я белых спрятал?» А он в ответ: «А ты как узнал, что это я записку нацарапал?» Ох, и хохотали же мы!

Присели два Гриши на поваленное дерево. И внук с улыбкой думал: «Мне бы друга, как Венька!» А дед: «Господи, мне бы еще ночь продержаться! Днем-то как жить хорошо!»

Синело у их ног ведро, полное грибов, шумели березовые листья, пахло грибным духом и смородиной, и падала солнечная мука на седые да черные волосы.

Давайте полюбуемся

Дядя Гриша выращивал цветы так, будто командовал флотом. На всю жизнь он остался приверженцем суровой морской дисциплины.

Однако за последний год дядя Гриша сильно сдал. Этим летом он лишился своих любимых развлечений: теперь не хватало здоровья, чтобы собирать металлолом и ходить на рыбалку. Дядя Гриша подарил старшему из внуков дрынку, а младшим раздал сети и удочки. «Соберусь на реку, так одолжите», – сказал он детям, отлично зная, что отныне не соберется.

Река Комёла, узкая и неглубокая, находилась в семи километрах от дома. В ней водилась очень вкусная, пусть и мелкая рыба. Когда-то внуки забирались в тележку, дед садился за руль дрынки, и, напевая хором «Крокодил не ловится, не растет кокос», веселая компания отправлялась на реку. Теперь дед только провожал дрынку тоскливым взглядом и ждал улов дома. За каждую рыбёшку он щедро хвалил ребятишек и сам лично чистил окуней, сорожек и щучек.

Чтобы не сидеть без дела, нынешним летом дядя Гриша целиком и полностью предался еще одной своей страсти – он с юности обожал цветы. Дядя Гриша стал капитаном цветочной флотилии, правда, капитаном неопытным и неумелым и оттого нетерпеливым и вспыльчивым. То ему казалось, что цветы растут слишком медленно, то бутоны набухали какие-то слабые, безжизненные…

Дядю Гришу ругала жена Татьяна: «Нисколько терпенья нет у тебя! Тебе бы утром воткнул зерно в землю, а к вечеру урожай снимай! Не бывает так, Гриша! Жди и терпи – все расцветет!» Он понимал, что Татьяна права: он-то принялся за садоводство только в этом году, а Татьяна выращивала цветы всю свою жизнь. «Дед, это не цветы медленно растут, это ты быстро ждешь», – шутили внуки.

У семьи Лепихиных двухэтажная громадина дома казалась островом посреди цветочного океана. Космея, календула, петунья, виола, флоксы, пионы, лилии, ранункулюсы… Ждали солнечного сигнала готовые «выстрелить» бутоны, полыхали буйным фейерверком зрелые соцветия, и печально клонились к земле «постаревшие» цветочные «головы», но даже в ореоле осыпающихся лепестков они все еще сохраняли шарм тихого увядания.

Всю весну супруги разбивали клумбы, причем каждый на свой манер. У Татьяны цветы росли по принципу, который дядя Гриша называл «взбей-харавей»: хаотично и беспорядочно переплетались желтые лилии и алые рудебекии. В бешеном вихре смешивались васильки и ноготки. Посреди виол проклевывались маргаритки, и всюду рассыпались обычные луговые ромашки. Их Татьяна не позволяла выдергивать, даже если ромашки «поселились» не на своем месте – посреди капусты или в свекле, в рассаде астр или среди пионов. Цветочные грядки у нее порой имели причудливую форму – не то овалы, не то слегка скругленные прямоугольники, живописно обложенные по краям булыжниками из ближайшего ручья.

Дядя Гриша делал жене выговоры:

– Да что у тебя всё эдак бестолково? Никакого порядка!

У него самого все клумбы были идеально круглыми, как по циркулю. Иногда прямоугольными, словно по линейке. И цветы на грядках стояли, как матросы во время построения на палубе, – прямые, подтянутые, аккуратные, каждый сорт на своем месте.

Гордостью дяди Гриши стала огромная круглая клумба, поделенная на шесть равных секторов. В каждом секторе свой вид цветочных войск: белые и лиловые петуньи, агератум мексиканский, циннии, тигридии, эхинацея и хризантемы. Память капитана цветочной флотилии неумолимо слабела, поэтому дядя Гриша придумывал цветам собственные имена. Например, хризантемы за разветвленные листики он называл «оленьи рога». Эхинацею – «матрешки». Перед закатом эхинацея прижимала лепестки к стеблю, будто собирала их в юбку, и потому напоминала дяде Грише самую пузатую из кукол – Матрёну-прародительницу.

По форме круглая клумба отдаленно походила на штурвал. В центре «штурвала» распустились «звездочки» – цветы-переселенцы с юга. Пока позволяло здоровье, каждый год дядя Гриша уезжал из Паутинки в южный городок Хадыженск – проведать свою малую родину, навестить живущих там сестер. «Перелётный у нас дед! К осени – на юг, к лету – на север», – смеялись внуки и сыновья.

Всякий раз дядя Гриша привозил с Кавказа тамошних растений – цветы, кусты, деревца. Они плохо приживались в суровом вологодском краю, несмотря на самую тщательную заботу, и все же дяде Грише удалось развести в Паутинке цветочки, которые вся семья единогласно, не сговариваясь, окрестила «звездочками». Их настоящего названия не знал и сам дядя Гриша. В Хадыженске эти цветы почитались за сорняк, но дядя Гриша сумел рассмотреть в них особую красоту.

На пушистом стебле с листьями наподобие еловых лапок раскрывались пятиконечные соцветия, а вокруг словно вспыхивал ореол сияния, холодного, небесно-голубого. «Звездочки» рождали в сердцах наследников дяди Гриши тревогу, звали в путь. После созерцания небесно-голубых «огоньков» снились потомкам горцев скалы и ледяные реки, запах яблоневого сада у хаты «южной» бабушки Любы, пыльные улочки страдающего от жары городка, шум рынка, перестук поездов, соленые брызги с Черного моря. Голубые цветы, похожие на ледяные кристаллы, они словно служили намеком на то, что все люди в этом мире не более чем переселенцы, только не с юга на север, а из жизни в смерть.

Про все остальные растения «кавказской национальности», кроме «звездочек», тетка Таня говорила так: «Гастарбайтеры: то оттают, то замерзнут». Глядя на голубые нездешние цветы, она втайне тревожилась и за мужа, и за сыновей – страстных охотников, подверженных все той же отцовской непреодолимой тяге к перемене мест. Сама Татьяна ни разу не покидала родную Паутинку надолго. И на родину мужа, на юг, ездить не любила. «Мне там не климат», – объясняла она. И верно, в Хадыженске она начинала беспричинно болеть, словно теряя силы в разлуке с родной землей.

А вот дядя Гриша где только не побывал за свою жизнь! Во время службы на подлодке аж до берегов Кубы забросила его судьба во время Карибского кризиса. Довелось ему в молодости погулять и во многих портах Европы. Но недостижимой мечтой дяди Гриши и теперь оставалась Австралия. «Глянуть бы тамошних животных: вомбаты! Это ж представьте себе – вомбаты! Как же они выглядят-то? Хоть бы поймать одного. А кенгуру? Вживую бы увидеть, и лучше, чтоб с кенгуренком в сумке. Да хоть бы посмотреть, какие они из себя, австралийские пустыни. А болота? А крокодилы? Жаль, не по крестьянским доходам туда билеты», – делился дядя Гриша мечтой с младшими внуками, в любое время готовыми слушать дедовы рассказы о заморских диковинах.

Как бы ни уставали супруги-цветоводы за день от домашних хлопот, вечером они все равно ковыляли к своим зеленеющим питомцам. Они поливали и пололи, рыхлили и прореживали. На помощь к родителям спешили дети – даже самый младший внук Тимка носил воду для поливки в крошечной игрушечной леечке. Земля отвечала взаимностью: дом захлебывался в цветочных волнах. Особенно много внимания требовали «переселенцы с юга» – нежные, южные.

Однажды утром, возвращаясь с прополки картофельного поля, едва передвигая ноги от утомления после борьбы с сорняками, дядя Гриша не утерпел. Решил взглянуть, как переносят солнечную атаку цветы-«матросы» на его любимой клумбе-«штурвале». Поторопился, запнулся и упал в борозде между капустной да морковной грядками. Растянулся в полный рост, охнул, сразу подняться не смог, сил не хватало, и не было никого рядом, чтобы позвать на помощь. Сначала дядя Гриша разозлился на свою поспешность, а заодно и на домашних: не следят за стариком отцом! А потом как глянул снизу вверх из борозды на свою клумбу, так и дух замер: настолько красивыми показались ему «южные переселенцы».