Наталья Мелёхина – Железные люди (страница 12)
«Какой же он из себя?» – размышляла Дашка в этот вечер перед сном. Мазега казался ей совсем молодым и красивым, высоким, чернобровым и черноволосым, как ее многочисленные родные и двоюродные братья. Они тоже, бывает, летом во время купания на дамбе ловили Дашку на берегу и тащили на самую глубину, а там делали вид, что собираются утопить. Никакой глубины Дашка не боялась, убегать от братьев, а потом кататься в воде на их спинах ей очень нравилось. Всегда было очень весело, а братья потом еще и хвалили, какая она смелая и как хорошо ныряет и плавает, лучше их всех.
Наверное, скучал Мазега там, в колодце, совсем один. Дашка представляла его восседающим на троне посреди пустынного ледяного зала, как во дворце Снежной королевы. Трон, конечно же, был отлит из застывшей воды, и голову Мазеги венчала лучистая корона. Дашка думала-думала о юном князе Колодезного Царства и заснула. В ее сне Мазегу вел по ледяным лабиринтам безжалостный Минотавр. Мазега почему-то шёл за ним покорно, как овца на убой. Пора было его спасать.
Проснувшись поутру, Дашка обнаружила, что дома никого из взрослых нет. Папа и Игнаха ушли на работу. Дашка выглянула в окно и увидела, что мама таскает из сарая сено для коровы Звездки. А бабушка, наверное, в своей избе заканчивает
Пока никто не видит, надо сбегать до колодца! Вот только одеваться некогда, а то мама сейчас вернется, и тогда вся затея бездарно пропала! Опять будут шпионить всей деревней, чтобы Дашка к колодцу не совалась.
Дашка в чем была – во фланелевой пижамке и с босыми ногами – выскочила на улицу. Только захватила деревянный меч, спрятанный под диваном. Она рассудила, что сбегает быстро, объяснит Мазеге, что ее могут застукать, скоренько познакомится, расскажет про Минотавра, пригласит Мазегу поиграть – и сразу домой! Замёрзнуть за это время не должна! А если Минотавр, то она его мечом!
Снег немного обжигал ступни, но это было даже весело, если быстро-быстро переставлять ноги. И следы на тропинке оставались смешные, будто огнем оплавленные. Дашка открыла крышку колодца и позвала:
– Мазега, вылезай! Не бойся меня! Я Дашка. Я тебя не обижу. Днем Минотавра тут нет! А ночью ты его бойся! Не ходи за ним! У меня много братьев. Давай знакомиться!
Мазега почему-то молчал. Наверное, как Хозяин Леса, боялся застудить горло. И тогда Дашка решила спеть ему песенку собственного сочинения. Она запела прямо в колодец, отстукивая ритм деревянным мечом по льду:
Как раз в это самое время дядя Гриша, Дашкин отец, возвращался домой после смены на животноводческой ферме. Сначала он решил, что ему показалось, будто в деревне далеко и звонко по морозному воздуху разносится песенка, спетая детским голосом, подозрительно похожим на Дашкин. Дядя Гриша прислушался, охнул и резво понесся к своему дому. У колодца он и увидел Дашку, которая придумала для Мазеги уже целую серенаду, но Колодезный Князь то ли был зазнайкой, то ли невероятным боякой и даже носа из воды не казал! Мог бы хоть рукой помахать!
Дядя Гриша на бегу стаскивал с себя фуфайку.
– Даша, отойди от колодца! – еще издалека крикнул он, а подбежав, подхватил дочь на руки, завернул в телогрейку. – Ты что тут делаешь? Без одежды! Ты же простудишься! Мама где? А бабушка?
– Папа, что ты кричишь? Все испортил, – важно сообщила ему Дашка (она всегда разговаривала с отцом степенно и важно, копируя его собственную манеру). От мороза она уже посинела до того самого оттенка, что и наледь на колодце. – Уж тебя-то Мазега точно испугался. Теперь ни за что ко мне не вылезет.
Ее трясло от озноба, но она крепилась, чтобы отец не заметил этой дрожи и не испугался еще сильней.
К вечеру вся деревня знала про Дашкины колодезные приключения. По такому случаю все старушки и три дедушки собрались на посиделки в дом к Дашкиным родителям. Рассевшись по скамьям и стульям, бабули занялись рукоделием, а деды у печки закурили. По кухне поплыли клубы дыма. Старушки за пяльцами и спицами погрузились в сизое табачное море и оттуда ворчали, что Дашкины мама и папа не следят за ней должным образом, что братья не воспитывают ее как надо.
Двоюродная бабушка Маня ругала еще и саму себя за рассказ о Мазеге: сманила дитя на
– Да полно тебе! Полно! Это же наша Дашка! Ей и не такое в голову взбредет! Очень уж
– Растет одна, без ровесников, не с кем играть, братья всё большие. Вот и озорует, как мальчишка. Что за девка? Хуже парней, – поддержала строгая соседка бабушка Лена.
– Хоть бы детский сад был, – подал от шестка голос дедушка Толя. – А так, что ж, конечно… где уследить… Это ж надо! С мечом к Мазеге! – И сквозь хриплый кашель расхохотался. – Ну, пацанка!
– Ох, ох, была раньше большой деревня, а теперь что? Одни мы, старики, остались. Одни-одинёшеньки посередь лесов, – вертела веретено бабушка Фая.
Дашка, густо намазанная медвежьим жиром для профилактики простуды, лежала на печке. Оттуда она наблюдала за бабушками и дедушками и думала: «Что они такое говорят? Как это мы – одни-одинёшеньки? Вовсе мы не одни! Нас так много в Паутинке живет! Кого у нас тут только нет! Минотавра бы только прогнать… Он у нас тут лишний».
Она задремала, и сквозь клубы табачного дыма в красном углу под иконами подмигивал Дашке огонек-маячок лампадки, а на полатях пересчитывал луковицы старый домовой. Иногда он сбивался со счета и тогда хрипло, как дедушка Толя, кашлял и на чем свет ругал и Минотавра, и зазнайку Мазегу за компанию.
Трактористка
– Ма-а-ать, – нараспев позвал Валерка. – Куриц-то наших лиса скоммуниздила.
Говори он с кем другим, а не со своей матерью, так вместо «скоммуниздила» обязательно вставил бы более привычное и ёмкое для деревенского мужика слово. Но его родительницей была сама Евгения Ивановна, бывший бригадир механизаторов третьего звена колхоза «Северный путь». При ней не матерились, а если и проскочит солёное словцо, так многократно извинялись. При ней не курили. Ее называли только по имени-отчеству. Все. От председателя колхоза Викентия Палыча до матюгальщика и пьяницы Тохи-Картохи.
Была она женщиной великанского роста, с огромными ручищами и некрасивым лицом, идеально круглым, в россыпи родинок и при этом всегда красным, как разрезанный поперёк арбуз. Валерка не унаследовал материнской внешности, как раз более подходящей для мужика, чем для женщины. Был он худеньким и невысоким, сорок лет, а все как подросточек. В отца, наверное. Но как выглядел Валеркин отец, где жил и чем занимался, никто в деревне не знал, причем и сам Валерка тоже. Даже отчество в свидетельстве о рождении у него было записано по матери – Евгеньевич. На заданный в свое время вопрос Евгения Ивановна ответила сыну, как отрезала: «Человек. И боле мать не пытай».
А вот внуки Евгении Ивановны – Колька да Сашка, Валеркины сыны, – те в бабку уродились богатырским ростом, но только красавцы получились, как в сказке. Кровь с молоком. Погодки. Сначала в школе в баскетбол играли, а теперь оба в техникуме в райцентре учатся и за районную сборную выступают. Таких парней растить – ой, непросто! Вот семья перед летними каникулами, в самом конце весны, и прикупила десяток курочек-молодушек и петушка, чтобы свои яички были, домашние, студентов кормить. Но случилась беда: кто-то залез в курятник и нарушил его подчистую. Только пух, кровь да перья оставил.
Валеркина жена Катерина даже украдкой слезу с глаз смахнула, так жаль ей было кур. И вовсе не из-за денег, потраченных на несушек, расстраивалась Катерина. Просто умела она чуять чужую боль. «Страшно им было. Хоть и птицы, но живые ведь, никому умирать неохота», – объяснила она.
Евгения Ивановна в ответ на невесткины нежности только насмешливо фыркнула: «Птичку жалко!» И приказала сыну найти вора. Валерка провёл следствие и теперь в чуланчике за кухней терпеливо и тщательно заряжал патроны. Готовился к суду над обидчицей.
– Почём знаешь, что лиса? – потребовала отчета Евгения Ивановна.
Она сидела в кухне у шестка русской печки и чистила картошку.
– Так я и нору нашёл. Лисята у ей. Пять штук. Они ведь, мать, лисы-то, считать умеют. Я по телику видал в передаче.
– Да ну этот телик, – махнула ножом Евгения Ивановна и вытерла под носом, оставив над губой серый развод от картофельного крахмала. – Там и наврут – недорого возьмут. Не умеет зверье считать. Что ты, как дитё неразумное, всему веришь?
– Правду тебе, мать, говорю. Природой так задумано. Как у лисы детёныши, так она каждому старается еды принести. Есть пять лисят, так, значит, каждому по мышонку, всего пять мышат. Тащит сразу пятерых, из пасти только хвостики висят, как спагеттины. Так показывали.
– Вот было у нас десять курочек, так каждому лисёнку выходит по две, – усмехнулась Евгения Ивановна.
– Ну да, – подтвердил Валерка. – А сама поди-ка петуха съела.
Евгения Ивановна кончила чистить картошку. Вечером невестка вернется с работы, в школе Катька продлёнку у первоклашек вела, и сварганит пюре. А пока родоначальница решила сама покормить поросят, а то Катька вечно не дочиста выгребала у свиней из колоды. Придет, сюсюкает: «Ой, вы мои хрюшечки, пятачки-хвостики!» Бока им чешет. А кислую кашу так из углов колоды и не выскребет. «Малохольная все же Валерке баба досталась. Что с нее взять, с учительницы… Хочешь, чтоб было хорошо, – сделай сама», – про себя подумала Евгения Ивановна.