Наталья Масальская – Жребий. В паутине лжи (страница 1)
Наталья Масальская
Жребий. В паутине лжи
Глава 1
Три.
Два.
Один.
Темнота…
– Мне страшно.
– Я с тобой.
– Я не хочу быть здесь.
– Просто протяни руку.
– Здесь что-то есть, – в ужасе.
– Я рядом. Попробуй еще, – успокаивающе мягко.
– Это что-то твердое. Похоже на дверь. Да, это дверь.
– Ты откроешь ее?
– Не хочу, – со все нарастающей тревогой. Уже почти кричит: – Я боюсь!
– Ты хочешь навсегда остаться в темноте? – все так же мягко.
– Нет, – уже спокойнее, но все еще дрожащими губами.
– Не бойся, ты в безопасности. Слушай мой голос.
– Хорошо, – затихая.
Один.
Два.
Три.
***
– Почему она до сих пор ничего не вспомнила? – Борис старался, чтобы голос звучал спокойно, но в последнее время у него были явные проблемы с контролем гнева. – Вы же сказали, это поможет.
– Я сказал, что это может помочь. Это не одно и то же. И вы, майор, слишком торопитесь. Прошло всего две недели. Этого мало, чтобы девочка успела прийти в себя. Она вспомнит. Дайте ей время.
Бориса бесил менторский тон доктора Карелика. И его всепонимающий взгляд поверх узких очков, которым тот в очередной раз осадил его пыл.
Бисаев поднялся с диванчика и, вытряхнув из пачки сигарету, отошел к окну. Он долго разминал ее пальцами, глядя на прогуливающихся в больничном скверике пациентов. Голуби суетливой кучкой облепили ноги старика на скамейке, что трясущимися руками сыпал им на спины хлебные крошки. Больные, не спеша, курсировали по единственной здесь дорожке, покрытой, словно снегом, белыми лепестками облетевшей черемухи. Может, доктор прав, он торопится?
– Послушайте, Рафаэль Матвеевич, у меня девочка пропала. Ни одной зацепки, – с нажимом сказал Борис, повернувшись к доктору.
Врач, все это время наблюдавший за Бисаевым, снова вонзил в него проницательный взгляд.
– Голубчик, это не повод еще больше травмировать собственную дочь. Да, это ужасно, но позвольте мне самому решать, как лечить пациентов. Надеюсь, вы помните, что на идею с гипнозом я согласился только при условии, что вы дадите мне возможность работать с пациентом в том темпе, который определю я сам – и только так.
– Вы неправильно меня поняли, – поспешил заверить его страдающий от непонимания Бисаев. – Я вовсе не пытаюсь вас учить, – он в бессилии махнул рукой и вернулся на диванчик. – Ну есть же какие-то препараты, которые помогут ей вспомнить?
– Препараты есть. Но мозг человека не застежка лифчика. Это очень сложный механизм. Надавим сильнее – утратим контроль.
Борис хотел продолжить дискуссию, но, встретившись со стоп-взглядом Рафаэля Матвеевича, осекся. Поднялся с дивана и направился к двери. На пороге он остановился и, помедлив, снова развернулся к доктору.
– Почему она все еще в повязке?
– Видите ли, друг мой, ваша дочь несколько лет провела в темноте. Так она чувствует себя спокойнее. Наша с вами задача – создать для нее благоприятные условия для полного ее восстановления, и привычная обстановка – одно из них. Тогда и наши сеансы станут эффективнее.
Проходя мимо палаты дочери, Борис заглянул в приоткрытую дверь. Аня, в белой бинтовой повязке на глазах, медленно курсировала по комнате, ловко обходя препятствия. Казалось, что она играет с кем-то в прятки, и вот-вот из-под кровати или из шкафа выпрыгнет маленький шалун, и палата наполнится их звонким смехом. Но стоило ему взяться за ручку двери, она замерла на месте, как напуганный неожиданным шумом заяц. Быстро нащупала спинку кровати и в мгновение нырнула с головой под одеяло. Борис проглотил подступивший к горлу ком и отпрянул под аккомпанемент пульсирующего в груди сердца. Один раз он нарушил предписание доктора и попробовал поговорить с дочерью. Такого бессилия и ужаса он не испытывал никогда, даже найдя картины под стеклом в вонючем подвале Блохина. Аня металась, как загнанный зверек. Крушила все на своем пути и истошно орала. Понадобилась помощь двух здоровенных санитаров, чтобы скрутить ее.
Борис тихо закрыл дверь и медленно побрел по серому коридору в сторону выхода. Как обычно в последнее время, он чувствовал себя совершенно раздавленным.
– Как она? – спросил в открытое окно машины Андрей.
Он захлопнул книгу и быстро сунул ее в сумку. Взглядом через лобовое стекло проводил патрона до водительского сидения и, не смея нарушать его мрачное молчание, уставился на дорогу.
За несколько недель он привык к угрюмо-молчаливому настроению Бисаева и старался не докучать вопросами, хотя докучать хотелось. Они буксовали с делом Калашниковой. Борис из язвительного параноика превратился в желчного мизантропа. И Андрей, заходя с утра в рабочий кабинет, чувствовал себя укротителем тигров. Было непонятно, что выкинет Бисаев даже на обычное приветствие.
Подъехав к управлению, напарники столкнулись в дверях с Кривцовым.
– Борис, – окликнул Константин Львович, который, судя по парадному виду и серьезному лицу, ехал на еженедельное совещание к начальству – «на ковер», проще говоря. Он остановился и строго посмотрел на Бисаева.
Тот прицельно бросил окурок в урну, демонстрируя полное внимание.
– Там снова мать Калашниковой приехала, поговори с ней. Она тебя в кабинете ждет, – произнес Кривцов, отчего по лицу Бориса прошла нервная судорога.
Заметив это, Константин Львович участливо добавил:
– И пожалуйста, помягче. Нам не нужны очередные скандалы. Ты понял меня?
– Предлагаешь не быть собой? – с усмешкой спросил Борис.
– Именно. Не быть собой, – строго подтвердил Кривцов и, бросив на подчиненного предостерегающий взгляд, сбежал по ступеням к ожидающей его машине.
Андрей, все это время стоявший чуть поодаль, быстро подошел.
– Может быть, мне первым пойти? Подготовлю ее к вашему приходу.
Получив одобрительный кивок, он скрылся за дверьми. Бисаев, всматриваясь куда-то вдаль, вытащил из кармана сигареты, подцепил одну губами. Однако, погоняв ее во рту, засунул обратно в пачку и решительно направился следом.
Борис тихо открыл дверь и вошел в наполненный вздохами и сдавленными рыданиями кабинет. Андрей со стаканом воды в руке суетился рядом со сгорбившейся на стуле Калашниковой, пытаясь ее успокоить. Стоило ей заметить вошедшего Бисаева, всхлипы сразу стихли и в комнате загудела наэлектризованная до предела тишина, которая через мгновение взорвалась жалобами и укорами. Несмотря на то, что Людмила Игоревна старалась сдобрить свои угрозы выдержками из уголовного кодекса, скорее всего услышанными от супруга-адвоката, Борис чувствовал только душное раздражение. Точно такое же, как во время поисков Ани. Он знал: ни слова, ни крики, ни слезы не способны повлиять на результат. И эти почти каждодневные визиты только злили его, оставляя в душе все меньше места для простого человеческого сочувствия.
Когда обязательная программа по запугиванию следствия завершилась, Калашникова, как обычно, попросила прощение за слезы и направилась к выходу. Проходя мимо Бисаева, она вдруг взяла его за руку и молча посмотрела в глаза. По спине Бориса пробежал холодок, напомнив ему об Ане.
Дверь за женщиной наконец захлопнулась, Борис сел за рабочий стол и, откинувшись на жесткую спинку, закрыл глаза. Желваки на его скулах вздулись, а между бровей залегла глубокая складка. Он долго сидел молча, охваченный этим внутренним напряжением. Андрей поглядывал на него в ожидании команды «кофе». Стоило Борису открыть глаза и выхаркнуть это слово, он как по команде нажал на клавишу черного пластикового чайника. Тот по-стариковски заворчал, пыхтя и покряхтывая, наконец взвился, забурлил и отключился. Юдин молча разлил кипяток по кружкам и поставил одну перед Бисаевым. Он знал, пришло время фактов.
– Ну, студент, к фактам, – даже не взглянув на стоящий перед ним кофе, произнес Бисаев.
Андрей с ловкостью фокусника открыл картонную папку и без прелюдии начал.
– Борис Сергеевич, очевидцы так и не откликнулись, запись с камеры магазина восстановить не удалось. Зато пришел ответ по съемкам со спутника.
– Не прошло и года, – вполголоса проворчал Бисаев, не прерывая напарника.
– Это я еще им весь мозг вынес, так бы они месяц тянули, – так же между делом ответил Юдин, бросив на патрона исполненный внутренней гордости взгляд. Но тот достал из кармана пачку Marlboro.
– Короче, студент, – продирижировал Борис прилипшей к верхней губе сигаретой.
– Борис Сергеевич, при всем моем уважении, – начал Юдин с эмоцией, – я почти месяц как ваш напарник, и ваше «студент» задевает мое профессиональное эго.
– Чего задевает? Эго? Ты ж, Юдин, психолог, так что сам разберешься, куда я послал тебя по Фрейду с твоим эго. Завали и продолжай.
Лицо Андрея на долю секунды исказилось, но он тут же унял вспыхнувшую внутри обиду и сухо продолжил:
– Вот отчет и съемка, – его слова, словно оплеуха, разрезали густой, прокуренный воздух кабинета.
Он вытащил из папки несколько снимков, положил перед Бисаевым и, поднявшись со стула, направился к выходу.