Наталья Лирник – Асимметрия (страница 9)

Дверь в кабинет УЗИ снова открывается, и «земский доктор» жестом приглашает меня войти.

– Наталья Викторовна, к сожалению, я должен сказать, что образование в вашей правой груди внушает серьезные опасения. Это похоже на раковую опухоль. Размер небольшой, около полутора сантиметров. Но необходимо срочно начинать лечение. Вам предстоит операция, и в зависимости от анализов, еще химиотерапия и лучевая.

Я молчу. В глубине души я давно понимала, что это рак. Сейчас я просто получила подтверждение. Я не удивлена, не злюсь и кажется, даже не испугана. Просто меня охватила большая тишина.

– Вы уверены? Ведь бывают доброкачественные опухоли, – спрашивает Сережа. Он тоже говорит тише обычного.

– К сожалению, я уверен. Перепутать сложно. У злокачественных опухолей очень характерные рваные края, видите? – врач указывает на экран аппарата УЗИ, где застыла картинка моего обследования. – Опухоль как будто вгрызается в окружающие ткани. Но конечно, нужно делать биопсию, чтобы уточнить морфологию. От этого зависит вся дальнейшая тактика.

Я, наконец, открываю рот:

– Биопсию можно сделать у вас?

Врач разворачивается всем телом и очень внимательно смотрит мне в лицо:

– Можно, но я бы вам советовал не тратить на это время. Оно драгоценно. Лучше сразу обратиться туда, где вы планируете лечиться, – поскольку я никак не реагирую на его слова, он снова обращается к Сереже. – В нашей клинике это невозможно, мы не лечим онкологические заболевания. Проще всего пойти в онкодиспансер по месту жительства, там сейчас все процессы налажены, вас быстро начнут лечить по мировым протоколам. Рак груди – очень исследованная болезнь, врачи умеют его лечить. Главное, начинайте немедленно.

Сережа кивает на его последние реплики, а я снова подаю голос:

– Но я прописана в другом городе… – много поколений женщин до меня выживали в нечеловеческих условиях. Эта неожиданная практичность, кажется, говорит во мне их голосами.

– Чтобы лечиться по ОМС, нужно иметь прописку в Москве. Возможно, у вас какие-то знакомства найдутся? Платно можно обратиться вот сюда, – он быстро роется в письменном приборе и достает небольшую бумажку, протягивает Сереже. – Но, конечно, бюджет может оказаться очень большим, это зависит и от типа опухоли…

– То есть вы уверены, что это рак? – снова переспрашивает Сережа, и я вдруг чувствую страшную злость. Он так и будет спрашивать, пока ему не скажу то, что он мечтает услышать?

Но «земский доктор» реагирует спокойно.

– Да, к сожалению, весь мой опыт говорит за это, – он разводит руками и делает шаг в направлении к двери. Все вместе мы выходим в коридор, где с трех постеров смотрит в пространство красивая черно-белая женщина с цветком.

«Рас-троенная, – думаю я, – едина в трех лицах. Или триединая, как тут правильнее выразиться?»

– Не теряйте времени, прошу вас, – еще раз говорит, пожимая Сережину руку, нахмуренный доктор, и обращается ко мне. – Вы не хотите принять успокоительное?

Я отрицательно качаю головой и, не попрощавшись, иду по белому коридору к выходу.

***

Я сижу на пассажирском сиденье Сережиного джипа. Не плачу, не смеюсь, ничего не говорю. Слышу, как тяжело и часто дышит мой муж. Слышу его голос:

– Хочешь, поедем домой?

– Нет, зачем. У тебя же были какие-то дела…

– Можем заехать туда вместе, да? – он очень старается быть заботливым и поэтому выглядит неуверенно. Взрослые люди всегда так выглядят, когда сильно стараются. – Ты можешь сходить со мной, у меня там дел на пять минут.

– Не надо, я посижу в машине, – механическим голосом отвечаю я.

Пока его нет, я чувствую, как по лицу начинают бежать слезы. Они теплые и противные, я не мешаю им скатываться к подбородку и падать на блузку. Нос подтекает, я шмыгаю им и лезу в свою бездонную сумку, чтобы найти бумажные платочки. Тихо подвывая, сжимаю в руке некстати попавшийся лифчик. С какой радостью я его выбирала, представляла Сережкину реакцию на новые кружева. А потом надевала эту красоту на то, что теперь меня убьет. Слезы продолжают капать, я вытираю мокрый нос рукавом и не замечаю, как возвращается Сережа. Он открывает дверь с моей стороны и молча тянется меня обнять. Я не отвечаю на порыв, только хлюпаю носом, а руки безвольно висят вдоль тела. У меня нет сил. Совершенно нет сил. Сережа пытается меня поцеловать, но я мотаю головой отрицательно, и он с коротким яростным стоном закрывает дверь машины с моей стороны. Садится на водительское место.

– У меня все хорошо, все успел. Осталось собрать вещи, и можно выезжать в Пермь, – говорит он в воздух перед собой, выводя машину со стоянки.

– Выезжать в Пермь? – неожиданно яростно кричу я. – В Пермь?! Ты что, вообще не слышал, что мне сказал врач?

– Мало ли, что он сказал. Биопсии еще не было. Они постоянно ошибаются.

– Ошибаются… – шепчу, мгновенно потеряв все силы. Словно это не я кричала минуту назад.

Глава 5

Так проходят два выходных. В субботу мы собираем вещи, которые Сережа хочет отправить в фургоне или увезти с собой. Пакуем чемоданы, складываем коробки. Отделяем его от моего – мои вещи пока остаются в Москве. Я то работаю споро, как ходящая по кругу лошадка, то вдруг, всхлипнув, падаю, как подкошенная, на ближайший стул и начинаю плакать – долго, отчаянно, совсем без слов. Сил у меня сразу стало очень мало: воцарившаяся внутри тишина пожирает всю энергию. Теперь она похожа на глубокую яму, на дне которой смерть. Прямо внутри моего тела – смерть.

В воскресенье мы едем к маме. Я не смогла бы рассказать ей о диагнозе, но Сережа решил, что это обязательно нужно сделать. Мама сказала только:

– Все понятно. Приезжайте.

Мама и сама живет «с онкологией». Уже восемь лет прошло, как несколько тяжелых операций изменили мамину внешность и весь образ жизни. Это похоже на ДТП – ты входишь в кабинет врача из своей нормальной жизни, а спустя всего несколько минут все бесповоротно меняется. Смерть смотрит в твое лицо, и отвернуться не получится. У мамы была опухоль во рту, ей чуть не отняли нижнюю челюсть вместе с языком. Я только один раз рассказала Сереже, как болела мама, и он попросил меня больше так не делать никогда.

– Все на волоске тогда висело. Третья стадия, опухоль рядом с мозгом… Слава нашел единственного хирурга, который взялся прооперировать маму так, чтобы она могла в будущем есть и говорить. Выхаживали очень тяжело, кормили через трубки, она так мучалась, бедная… Никогда религиозной не была, а тут я приезжаю в больницу – у нее над койкой молитва мусульманская, русскими буквами написанная. И рядом православная иконка. А на соседней койке в ее палате лежала женщина, которой нижнюю челюсть все-таки отрезали. А это значит, что ни речи, ничего, понимаешь? Навсегда. Человек без нижней челюсти и есть не может сам, он не способен ни жевать, ни глотать. Пищу приходится измельчать и пропихивать прямо в пищевод. У той маминой соседки было много посетителей, все сплошь женщины в длинных платьях и головы платками повязаны. Как будто из монастыря. Она им все пыталась объяснять жестами, так руками размахивала, они, как рыбы, метались в воздухе.  Я до сих пор иногда вижу ее глаза – огромные карие, на очень бледном лице. Даже непонятно, сколько ей было лет… Это невозможно понять, когда половина лица утекает к шее. Зато живая… А мама мне тогда в блокноте писала, если что-то было нужно. Но в основном я приеду – а она хмурится, мычит и машет рукой: уходи, мол. Я выходила оттуда и снова за руль, в свое Подмосковье. И назавтра опять. Три часа по пробкам едешь, пять минут смотришь на нее, а она выгоняет. Напишет иногда: «Зачем ты приехала. Уходи». Потом она жила у меня несколько дней, между больницами… В какой-то момент я вхожу и чувствую, воняет. У меня же чисто всегда, знаешь. А тут… Я все перерыла, нашла ее сорочку в диване. Свернута аккуратно и с виду чистая. Но от нее смертью пахло. Я этот запах запомнила навсегда. Слава богу, все позади. Сколько она вынесла, сколько мы все… Слава ее вытянул, без него она бы уже была не здесь…

Мамина болезнь полностью перевернула жизнь семьи. Когда она вернулась домой из больницы, даже мой родной город, прежде молодой и веселый, стал задумчивым и пожилым: потрескались дорожки, потемнели фонари, некогда стройные кусты сирени разрослись и превратились в лохматые фестоны по краям тротуаров. Вокруг мамы всегда были ученики, и в этом юном окружении общие процессы увядания оставались незамеченными – но после лечения она больше не могла преподавать, и постепенно над домом сгустилась тоска. У мамы были постоянные боли. Рак, к счастью, не возвращался. Но полки и ящики по всей квартире были забиты медикаментами, жизнь строилась от одного контрольного обследования до другого, в гости заходили только самые близкие. Правда, от религиозности, которая обуяла маму в период болезни, не осталось и следа. Суровая учительница вернулась к своему амплуа: задавала стандарты, контролировала, строго судила всех окружающих. Мамин муж Слава, обаятельный умница и кумир многих женщин небольшого города, тоже погас. Даже его оптимизма не хватило на то, чтобы жизнь осталась праздником, пусть и неярким, повседневным – но наполняющим теплом и светом каждый день. Теперь в их доме, как когда-то в доме маминых родителей, царило уныние. Но мамины родители были трезвенниками, особенно бабушка. А здесь бутылку водки со стола даже не убирали. Зачем прятать то, что вот-вот снова понадобится?