Наталья Куртакова – Пока спит медведь (страница 7)

И тогда она почувствовала. Внутри, в самом магическом центре ее женственности, в ее лоне-святилище, что-то закипело. Не тепло жизни, не искра нового существа. Холодная, липкая, требовательная жизнь, чужеродная и паразитическая. Плесень, прорастающая на заболоченном бревне. Спора.

Она попыталась сжаться, защититься, собрать свою силу – ту, что пела с пчелами, шептала с травами. Но ее магия, всегда бывшая послушным продолжением ее воли, теперь утекала в эту новую, чужую плоть, как вода в песок. Она пыталась удержать ее, сжать в кулак – и чувствовала, как сила просачивается сквозь пальцы, питая зарождающийся кошмар.

Ее тело больше не было ее крепостью. Оно стало землей, которую пашут против воли. Могилой для нее самой и колыбелью для чего-то, что не должно было родиться.

Это было не зачатие. Это была порча. Порча самой ее сути, подмена живого семени – мертвой глиной, обмазанной душным медом. И в тот миг, когда эта глина затвердела внутри нее холодным ядрышком, она почувствовала, как что-то лопнуло.

Ее связь с лесом, с пчелами, с ручьем – та самая, что тянулась с самого детства, – порвалась, словно гнилая нить. И вместо нее установилась новая, чудовищная связь – с этой спорой, с этим сгустком Тумана внутри нее. Она чувствовала его холодный пульс, его слепую, бездушную волю к росту.

Все кончилось так же быстро, как и началось. Туман отступил, втянувшись обратно в землю. Факелы снова ярко запылали. Руки, державшие ее, разжались.

Она не упала. Она рухнула на мох, ее вырвало тем самым Туманом – липкой, сизой слизью. Тело онемело, стало чужим, разбитым корытом. Внутри была только пустота, холод и осознание необратимости.

Ставр стоял над ней, глядя вниз своим ледяным взглядом.

– Теперь ты принадлежишь роду, ведунья, – произнес он, и это прозвучало как клеймо. – Ты – почва. Ты – сосуд.

Ее руки были развязаны с той же безликой эффективностью, с какой и связали. Кто-то грубо выдернул изо рта тряпичную пробку. Воздух рванулся в глотку, вызывая новый приступ кашля и рвоты. Она отхаркивала слизь и желчь, чувствуя, как ее тело бунтует против осквернения, но не в силах его извергнуть.

И тогда, едва сумев вдохнуть, она прохрипела ему вслед, в спину, уходящую в темноту:

– Ставр!

Голос ее был разбитым и сиплым, но в нем горели угли последней, отчаянной ярости. Он на мгновение замер, но не обернулся.

– Ты… ты не семя в меня вселил! – выкрикнула она, и каждое слово было похоже на стон. – Ты вселил в меня свою смерть! Ты думаешь, это дитя рода родится? Это будет тварь! Чудо твоего неведения! И я… я рожу его, чтобы он стал проклятием для вас всех! Он будет вашим концом, жрец! Ты полил корни дерева ядом и ждешь сладких плодов!

Она почти кричала теперь, приподнявшись на дрожащих руках, ее волосы, мокрые и в грязи, слиплись на лице.

– Ты хотел продолжить род? Ты его похоронил! В моем чреве! Иди… иди и готовь ему погребальный костер!

Она рухнула обратно в грязь, силы оставили ее. Отзвук ее слов повис в воздухе, смешавшись с затихающим шумом дождя. Было ли это пророчеством или просто проклятием отчаявшейся – не имело значения. Она вложила в эти слова всю свою поруганную волю, всю ненависть, на какую была способна.

И в наступившей тишине они прозвучали как приговор.

Тишина после бури была оглушительной. Лишь редкие тяжелые капли падали с листьев, словно лес медленно, с усилием, возвращался к жизни. А она лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела в черную, беззвездную просеку между ветвей. И сквозь боль, сквозь оцепенение и ужас, в сознании всплыли слова, тихий голос из детства, голос ее названой матери, старой Агафьи, сидевшей у печи долгими зимними вечерами.

«Запомни, дитя мое, – словно доносился тот голос сквозь время. – Мир наш не стоит на китах, небесах или черепахах. Он покоится на снах.»

Она видела в полубреду то лицо, изборожденное морщинами, добрые усталые глаза.

«В самой глубине, под толщей каменных корней земли, спит Великий Медведь. Мы не знаем его имени. Он – сама Природа, дикая и безразличная. Он лег отдохнуть, и сон Его стал миром. Деревья – волосы Его шкуры. Реки – слюна с Его могучей пасти. А жизнь наша…»

Голос в памяти дрогнул, и Зареница зажмурилась, чувствуя, как новая, леденящая волна понимания накатывает на нее.

«А жизнь наша, дитя, – всего лишь блики под Его сомкнутыми веками. Пока Медведь спит – мы живем. Мы – тень Его сна. И все, что мы есть, все, что мы делаем – часть этого сна.»

И теперь она поняла. Поняла до самого дна своей израненной души. Ставр и жрецы не просто изнасиловали ее. Они не просто оплодотворили ее кошмаром. Они влезли в самый сон Хозяина. Они нашли в Нем самую темную, самую слепую гримасу – сон о вечном чревоносии – и вырвали ее клок, и впихнули ей в утробу. Они не продолжили род. Они пришили к нему заплату из кошмара самого Создателя их мира.

Они не просто убили в ней ведунью. Они сделали ее лоном для чудовищного сновидения.

И тогда, наконец, пришли слезы. Не тихие и горькие, а тяжелые, давящие, беззвучные рыдания, сотрясавшие ее изнутри. Они текли по вискам, смешиваясь с грязью и дождевой водой, впитываясь в землю у подножия Камня-Пуповины. Она плакала не о своей сломанной воле и не об оскверненном теле. Она плакала о спящем Медведе, в чей безмятежный покой теперь навеки вшит был уродливый шов, чьи сны отныне будут отравлены тем, что они, люди, посмели в них сотворить. И она, Зареница, была теперь вечным напоминанием об этом кощунстве – живой, дышащей раной в боку у Медведя.

ГЛАВА 5: ЧУЖОЕ ВНУТРИ

Просыпаться было хуже, чем умирать. Смерть – разовое усилие, финал. А пробуждение – это возвращение в склеп собственного тела. Первое, что она ощущала, – запах. Не смрад немытого тела или гниющей еды. Запах был глубже, въевшийся в самую плоть, в основу костей. Сладковато-приторный, как падь больного дерева, с кислым оттенком прелой земли и подкожной гнили. Запах Тумана. Он стал ее новым естеством.

Она лежала на шкурах, уставившись в потолок, где в щелях между бревнами копилась тьма. Двигаться не хотелось. Мыслить – тоже. Внутри была выжженная пустота, будто душу ее выскребли дочиста раскаленной ложкой, а на ее месте осталась лишь холодная, скользкая яма. Ритуал у Камня был не просто насилием. Он был осквернением, перепахиванием самой ее сути чужим, извращенным плугом. Она была как родник, в который насыпали праха и пепла; вода еще сочилась, но была отравлена, мутна и мертва.

Снаружи доносились привычные звуки: щебет птиц, шорох листвы. Но они были плоскими, лишенными объема и смысла, как стук камешков в пустой кружке. Ее связь с лесом, та самая, что тянулась с детства, оборвалась. Не ослабла, а именно оборвалась, и теперь она чувствовала лишь гулкую тишину в месте, где раньше звучала целая симфония жизни.

Она заставила себя подняться. Ноги были ватными, подкашивались. Подошла к кадке с водой, зачерпнула горсть. Вода, обычно живая и звонкая, на вкус была словно затхлой. Она умылась, но ощущения свежести не наступило. Грязь была не снаружи, а внутри. Под кожей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.