Наталья Куртакова – Пока спит медведь (страница 2)
Велесила застыла в двух шагах, словно боялась спугнуть самое хрупкое видение своей жизни. Дыхание ее застряло в горле. Затем ее глаза, полные ужаса и надежды, метнулись по сторонам, впиваясь в сумрак леса.
– Эй! Кто здесь? – крикнула она, и ее голос, обычно тихий, сорвался на высокую, почти истеричную ноту. – Отзовись!
В ответ был лишь шелест последних сухих листьев, будто лес равнодушно пожимал плечами.
– Родители! Ради всего святого, отзовитесь! – снова крикнула она, и в этой мольбе слышалась вся ее собственная, непрожитая материнская тоска.
Жрецы молча обступили камень. Несколько долгих минут они стояли в напряженном ожидании, вглядываясь в серый, безлюдный рассвет. Мир вокруг был пуст и безмолвен.
– Бросили, – тихо, без всякого осуждения, констатировал Вячеслав. – Видно, девочка. Лишний рот. Зимой не прокормить.
Слова Вячеслава словно обожгли Велесилу. Она медленно, почти благоговейно, словно подходя к святыне, сделала последний шаг к свертку и наклонилась. Ее длинные, изящные пальцы, только что державшие ритуальные атрибуты и пахнущие дымом и смертью, теперь отчаянно дрожали. Она боялась дотронуться, боялась, что видение рассыплется. Кончиками пальцев она коснулась влажной, горячей щечки младенца.
Плач мгновенно стих, будто ее прикосновение было тем самым заговором, которого не хватало. Малютка сморщила носик, а затем уставилась на склонившуюся над ней женщину большими, синими, как осеннее небо после грозы, глазами. В них не было ни страха, ни боли – лишь чистое, бездонное любопытство.
И тут в груди Велесилы что-то оборвалось. Ледяная панцирь многолетнего служения, принятой судьбы, тихой тоски по теплу и жизни – все это треснуло и рассыпалось в прах под взглядом этих детских глаз. Сердце, годами скованное льдом бесплодия и долга, дрогнуло, забилось вновь – дико, болезненно, но живо. В ее взгляде был и страх, и смятение, и какая-то дикая, первобытная, незнакомая ей самой нежность, которая затопила ее всю, смывая усталость и пепел ритуала.
– Никого нет, – сказала она, обводя взглядом остальных. Голос ее был тих, но в нем звучала сталь, выкованная в горниле этого мгновения и не допускающая возражений. – Никого не будет. Значит… значит, моя. Моя.
Она бережно, с невероятной для ее хрупкой фигуры силой, подняла сверток, словно это была не просто девочка, а величайшая святыня, дарованная самим лесом в утешение за все лишения. Она прижала младенца к своей груди, к наглухо застегнутой кожаной ризе, пропитанной запахом «Дыма Снов». Малютка уютно устроилась, легонько чмокнула, и окончательно замолкла, найдя, наконец, тепло и покой.
Слезы, которых у нее не было даже в самые страшные моменты обрядов, наконец хлынули из глаз Велесилы, оставляя чистые полосы на ее закопченном лице.
– На заре нашли, – прошептала она, глядя на алеющую полоску на востоке, что разрывала серое небо. – Новый день. Новая жизнь. Значит, и имя у нее есть. Зареница.
Ставр хмуро смотрел на эту сцену, но в глубине его старческих глаз плеснулось нечто, похожее на умиротворение. Он понимал. Это было сильнее любых ритуалов.
– Род продолжается, – тихо произнес он. – Не нашими путями, но продолжается.
Ратибор и Вячеслав переглянулись. Для них это было дело житейское, подкидыши у леса не редкость, но даже Вячеслав на этот раз не пробурчал ни слова, увидев преображение своей спутницы.
Агафья с внезапной, теплой и глубокой материнской нежностью в глазах подошла к Велесиле и положила руку ей на плечо.
– Не судьба, дитятко, – поправила она тихо. – Благословение. Тебе в утешение за все. Теперь твоя служба обрела новый смысл. Расти ее, коли боги, наконец, дали.
И пятерка жрецов, а теперь уже и с новым, крохотным, теплым комочком жизни – их самым неожиданным и самым желанным даром, – двинулась вниз, к спящей деревне, навстречу первому зимнему дню, который для Велесилы перестал быть концом, а стал началом.
ГЛАВА 1: ЗАРЕНИЦА
Поздняя весна дышала в оконце сторожки влажным теплом, запахом прелой листвы и цветущей черемухи. Первый луч солнца, золотой и тяжелый, как мед, пробился сквозь завесу тумана над Чернобором и упал на деревянную лавку, где сидела Зареница.
Прошло двадцать лет с той поры, как ее, спеленатую в грубый лен, нашли на камне-лежне. Материнское счастье Велесины, нашедшей свое благословение в холодном свертке, оказалось недолгим. Когда девочке исполнилось шесть лет, жрица захворала. Ни знахари, ни жрецы не смогли одолеть болезнь, что точила ее изнутри, словно червь под корой. Велесина ушла, оставив девочку на попечение общины.
Опека над сиротой легла на плечи Агафьи, к тому времени уже оставившей прямое служение. У старой жрицы как раз подрастала младшая внучка, Олена, на пару лет старше Зареницы. Так и росла найденышка в доме Агафьи, постигая не по годам глубокую мудрость бывшей жрицы, ее знание трав, примет и тишины.
А когда ей минуло пятнадцать, она нашла свой дом. Вернее, он нашел ее. Здесь, на отшибе, у самого края леса, стояла не курная избушка, а низкая, прочная сторожка из лиственницы, похожая на заброшенную заимку. Не духи и не голоса, а само расположение камней, изгиб корней вековых елей и течение ручья словно подвели ее к этому порогу. Дом был пуст и забыт. Позже, по крупицам, она узнала, что здесь когда-то жил «молчальник» – человек не от мира сего, пришедший извне и не желавший ни с кем говорить, лишь слушавший лес. Считалось, что он ушел умирать в чащу, когда пришло его время. Дома после него сторонились, но Зареница ощутила в его стенах не зло, а глубочайшее, кристальное молчание, в котором ее собственная сила обрела ясность.
И вот теперь ей было двадцать годков, и сила в ней пульсировала тихой, ровной волной. Она не унаследовала ее, не переняла по крови. Ее принесли к Мстам ребенком-подкидышем. В мешочке из бересты на шее у нее тогда нашли не обереги, а три сушеных зернышка пшеницы и щепотку ржавой, будто проржавевшей, земли. Загадка, которую она носила в себе.
Распустив волосы, она медленно, ритмично водила гребнем из бересты, и тяжелая, как спелый колос, коса рассыпалась по плечам пламенным водопадом. Тихая песня лилась из ее глотки, ровная и древняя, как сам этот лес:
Голос ее был негромким, но плотным, наполнявшим маленькое пространство избы. Каждое движение было частью утреннего ритуала: вот она собрала распущенные волосы, вот сплела их в тугую косу, обвивая вокруг головы венцом. Она не просто собиралась – она настраивалась на день, как лук натягивает тетиву.
Выйдя на крыльцо, она подставила лицо солнцу. Сторожка, срубленная давным-давно каким-то молчальником, стояла на самой опушке, будто вросшая в лес. Стены ее густо поросли мхом, а с крыши свешивались гибкие плети хмеля. Здесь не было разделения на «мое» и «лесное» – все было едино.
Серые, как дождевая туча, глаза скользнули по опушке, выхватывая из утренней дымки знакомые приметы: тут – на березе нужный нарост-чага, там – примятая трава, где прошел лось. Она направилась к пасеке – к своим «сестрицам». Пчелы, опушенные утренней прохладой, лениво выползали из летков. Зареница подошла к ближайшему улью-дуплянке и приложила ладонь к теплому, шершавому дереву.
– Просыпайтесь, хозяюшки, – прошептала она. – Солнышко кашу варит, цветы мед носят. Летите, набирайтесь сил, мой труд вам в помощь.
Рой ответил ей дружным, сонным гудением. Она провела рукой над спинами насекомых, не касаясь их, и пчелы, будто понимая ее, расступались и снова смыкались. Она знала, что сегодня они полетят на липу, что только начала набирать цвет, – ветер донес до нее этот сладкий, липкий запах еще на заре.
Наклоняясь, чтобы собрать с паутинки, переливающейся на солнце, ночную росу для умывания, пальцы ее коснулись влажной, холодной земли. И сквозь шершавость почвы она вдруг ощутила под пальцами грубый лен. Воспоминание пришло, как тихий удар: темный, испещренный мхом камень-лежень, и она, спеленатая, лежащая на нем. Три пары глаз, смотрящих на нее со смесью страха и надежды. Три зернышка, брошенные в ее берестяной мешочек…
Она отдернула руку, встряхнула головой. Прошлое было тенью, но сегодня оно казалось назойливее. Вода в ручье, к которому она подошла, прошептала:
Вернувшись с травами, Зареница замерла на пороге, вслушиваясь в предрассветную тишину. И сквозь нее ясно донесся сломанный, задыхающийся звук – чьи-то торопливые, спотыкающиеся шаги и прерывистые всхлипы. Из чащи на опушку выпорхнула, как перепуганная птица, женская фигура. Это была Агриппина, молодая вдова из деревни. Она шла, согнувшись пополам, не от тяжести ноши, а от горя, прижимая к груди туго спеленатый сверток.
Увидев Зареницу, женщина застыла на мгновение, а потом, подбежав, рухнула перед ней на колени в мокрую от росы траву. Слезы текли по ее бледным щекам ручьями, смешиваясь с пылью дороги.
– Ведунья… Матушка… – выдохнула она, захлебываясь. – Спаси… молю тебя… дитя мое помирает… Никто не помог… только к тебе…
Зареница не спеша поставила лукошко с травами на крыльцо. Ее движения были плавными, лишенными суеты. Она подошла к Агриппине и мягко, но твердо взяла ее за локоть, заставляя подняться.