Наталья Кравцова – Нас называли ночными ведьмами (страница 39)
Я смотрю на однообразную поверхность моря и теряю представление о высоте. Мне вдруг кажется, что обычные небольшие волны – это огромные валы и что лечу я слишком высоко. Нужно бы спуститься ниже, но я знаю: ниже нельзя, потому что на самом деле мы летим низко. Стрелка высотомера колеблется где-то между цифрами 20 и 30.
В голову лезут глупые мысли: чуть отдать от себя ручку управления – и самолет нырнет в воду… Слышу неуверенный голос штурмана:
– Наташа, вон слева, похоже, что-то темнеет, видишь?
Мы летим к тому месту, где Нине что-то померещилось, – ничего. Волны, волны. Серое море, серое небо… А где-то они ведь есть, пропавшие тендеры. И там люди, без пищи, возможно, раненые.
Ищем упорно, настойчиво, день, два… Потом оказалось, что их прибило к берегу где-то далеко от того района, в котором мы искали. На тендерах было перебито управление. Среди десантников многие еще были живы.
Ноябрьскими ночами 1943 года летчицы полка бомбили вражеский укрепленный район под Керчью, помогая нашим десантникам удерживать небольшой плацдарм в Крыму.
Ира Себрова со штурманом Ниной Реуцкой возвращались с шестого полета. Близился рассвет и конец боевой работы. Однако на земле к самолету подошла командир полка Бершанская:
– Себрова, может быть, успеете до рассвета слетать еще раз? Армия просит нанести побольше ударов.
И снова – пролив, крымский берег, Керчь. Зенитки обрушили огонь на одинокий самолет, видимый на фоне бледного неба. По-2 успел отбомбиться, как вдруг заглох мотор – стреляли точно.
– Будем садиться, – как можно спокойнее сказала Ира.
– А куда… садиться? – спросила Нина упавшим голосом: она знала, что земля внизу вся изрыта, искромсана – траншеи, воронки…
Самолет неумолимо снижался. Ира держала курс на восток, старалась рассмотреть землю сквозь предутреннюю мглу. Последние метры… Колеса стукнулись о землю, и вдруг самолет резко развернулся и встал на нос: правое колесо попало в воронку. Девушки отделались ушибами.
Они увидели рядом подбитый танк, проволочные заграждения, разбитый истребитель. Откуда-то появились два солдата, показали направление к пристани, крикнули:
– Не задерживайтесь! Скоро бомбежка!
Переполненный катер был готов к отплытию. Девушек кое-как пристроили возле раненых. Под брезентом лежали убитые. Немцы методично бомбили Керченский пролив. Не успел катер проплыть и половину пути, как раздался гул – и весь пролив покрылся водяными столбами. Под грохот взрывов катер причалил, и все, кто был в состоянии, бежали, шли и даже ползли на берег, укрываясь в воронках. Пересидев бомбежку, Ира и Нина выбрались, отряхиваясь, и в ужасе замерли: на том месте, где еще недавно покачивался на воде катер, было пусто. Кто-то истерически кричал и лез в воду…
На попутной машине они добрались в полк, а вечером снова полетели на задание.
К концу войны Ира Себрова сделала 1004 боевых вылета, больше всех в полку.
Темная январская ночь, мутная и сырая, видимость отвратительная. В эту ночь наша артиллерия и авиация обеспечивают высадку морского десанта в Керчи. Задача самолетов По-2 – бомбить вражеские прожекторы и огневые точки на побережье, мешая им работать.
Едва долетаешь до Керченского пролива, как сразу попадаешь в мир огня: рвутся бомбы, бьет артиллерия, сыплют мины «катюши».
А бесстрашные десантники, ничем не защищенные, плывут через пролив на катерах, на каких-то неповоротливых лодчонках. Плывут прямо к пристани, в лоб. С берега их в упор освещали прожекторы, бьют по ним пулеметы, минометы. Катера отстреливаются и упорно плывут. Один за другим вспыхивают, выходят из строя, огонь пожирает людей. Жутко смотреть, как они горят.
Мы буквально висим над прожектерами, огневыми точками, бросая на них бомбы. А катера все ближе к берегу. Сейчас моряки будут прыгать в воду и высаживаться на берег, штурмом беря пристань. По вражеским позициям пробегает огненная волна: это дают последний залп наши «катюши».
В эту ночь морская пехота захватила часть города и соединилась с нашими войсками восточнее Керчи, где уже был небольшой плацдарм.
Моряки… Они проезжали через наш поселок, веселые, крепкие парни. Заходили к нам знакомиться.
– Сестрички, встретимся на той стороне, в Крыму, – говорили они, прощаясь, и махали бескозырками из машины.
А Володя, молодой, еще безусый паренек, весь в татуировке, никак не хотел уезжать: уж очень понравилась ему Нина, мой штурман. Он без конца говорил ей что-то, обещая написать письмо, а она только посмеивалась и торопила его:
– Иди, иди – вон машина твоя уходит! Догонять придется!
Володя шел к машине, оглядываясь, и все повторял:
– Там увидимся, на той стороне!
Сначала он говорил это убежденно, но чем ближе подходил к машине, тем неувереннее звучал его голос. Забравшись в кузов, он уже нерешительно спрашивал:
– Там, на той стороне, увидимся?
На следующий день от него пришло письмо. Передал его какой-то артиллерист проездом.
– «Братишки» шлют привет всем девчатам. Они готовятся к высадке, – сказал он.
Нина обрадовалась письму, хотела ответить, но адреса не оказалось. Да и какой там адрес, когда моряки готовились с боями высаживаться в Керчи…
Потом, спустя некоторое время, мы все-таки встретились с моряками, оставшимися в живых. На той, на Крымской, стороне. Но Володи среди них уже не было…
«Южнее Керчи, в поселке Эльтиген, держалась группа морской пехоты, отрезанная от своих и с суши, и с моря. Высадившись в Эльтигене в начале десантной операции, эта группа не получила подкрепления, так как поднялся сильный шторм и разбросал по морю наши катера.
Противник предпринял несколько попыток сбросить десантников в море, но тщетно. Эльтиген, маленький белокаменный поселок, встал на его пути несокрушимой крепостью.
У десантников кончились продукты, боеприпасы, нечем стало перевязывать раненых. Прекратилась связь со своими. А свинцовое море бурлило не переставая. Вновь и вновь рвались к Эльтигену катера с людьми, оружием, боеприпасами, продуктами и опять вынуждены были возвращаться к своим причалам.
На помощь осажденным пришли По-2. Нагрузив самолеты мешками с сухарями, сушеной рыбой, ящиками с патронами и медикаментами, мы и „братцы“ стали ночами вылетать в сторону Эльтигена. Грузы сбрасывали во двор школы. Здесь для нас каждую ночь зажигали небольшой костер – сигнальный огонек.
Чтобы точнее сбросить наш груз, мы подлетали к месту назначения на высоте 50–70 м. Уже с середины Керченского пролива убираешь газ и планируешь до самого берега. Немцы обстреливают самолет из автоматов и крупнокалиберных пулеметов, а По-2 все тянет и тянет. И вот уже под крылом сигнальный огонек…
Часто на малой высоте мы кричали десантникам:
– Полундра, лови воблу!
А мой штурман Саша Акимова добавляла звонким голосом:
– Держитесь, ребята! Мы еще привезем!
Мы верили, вернее, хотели верить, что там, внизу, нас слышат…»
«…На Эльтиген полк летал много ночей. Десантники стали для нас близкими, дорогими людьми. Они знали, конечно, из кого состояли экипажи наших По-2. Сверху, с ночного неба, вместе с продуктами и патронами к ним частенько неслись звонкие девичьи голоса:
– Полундра! Бросаю картошку!
– Держись, ребята!
Не могу не привести несколько строк из книги В. Ф. Гладкова „Десант на Эльтиген“:
„…Громкоговорители из вражеских окопов кричали: «Вы обречены на голодную смерть… Вы в блокаде… Приходите завтракать… Никто вам не поможет…»
Нам помогли «ночные ведьмы».
Пусть не рассердятся на меня летчицы из 46-го гвардейского Таманского ордена Красного Знамени и Суворова ночного легкобомбардировочного авиаполка за то, что я вспомнил, как их прозвали фрицы… Немцев они бесили, для нас, десантников в Эльтигене, они были самыми дорогими родными сестрами. В ноябре они нас спасли от смерти. Мы стали получать с Большой земли пусть в ограниченном количестве, но все, что нужно: боеприпасы, продукты питания, медикаменты, одежду. Прекрасный пример взаимодействия и выручки в бою! А то, что рука, оказывавшая помощь, была девичья… ну, каждый фронтовик понимает, что это означало для нас…
Девушки-летчицы доставляли нам не только патроны и воблу. Иногда в белый прямоугольник колхозного двора падал с самолета мешок в адрес полевой почты 11316.
Письма… В дни ноябрьской блокады они были для нас дороже хлеба“».
«…Мы стоим сейчас на том месте, где горел костер в школьном дворе. Сюда мы бросали мешки с боеприпасами и продовольствием. Недалеко от школы – белый обелиск. На нем, кроме „Вечной славы героям…“, мы ничего не нашли. Про десант – ни слова. Не ожидали. Неужели нельзя было уместить здесь несколько конкретных слов о защитниках „Огненной земли“? На песчаном берегу загорают, купаются десятка два отдыхающих. Тут же, против обелиска, в прибрежной полосе, из воды выглядывают остовы затонувших катеров или барж. На них в штурмовую ночь приплыли с таманского берега отважные десантники и вгрызлись в немецкую оборону. Море давным-давно смыло кровь с песка, а жители захоронили убитых, и только черные остовы безмолвно свидетельствуют о драматических событиях военных лет. Но знают ли об этом вон те отдыхающие? Вот ты, юноша в красивых плавках, лежишь на теплом золотом песке, из портативного приемника звучит веселая музыка. А ты знаешь, что двадцать лет назад твой сверстник лежал на этом же месте с гранатой в руке и на него лились не ласковые солнечные лучи, а свинцовые пули врага? Может быть, ты и не знаешь. А нужно, должен знать… Если на обелиске было бы что-нибудь написано о десанте, то ты непременно запомнил бы те слова, и в трудную минуту (кто знает, может, и случится такая) они помогли бы тебе найти в себе силы и мужество».