Наталья Корнева – За что наказывают учеников (страница 80)

Учитель предпочитал любоваться вишнями на вечерней заре, когда цветущие деревья более всего на свете напоминали спустившиеся с небес облака, просвечивающие теплым солнечным светом. В этот ранний час усеянные цветами вишневые деревья также были похожи на облака, но не воздушные и легкие, от одного вида которых душа становится просторной и светлой, как само небо, а тяжелые, снеговые, вид которых вселяет лишь отчаяние и тоску.

Вишни неизменно напоминали Учителю о Лианоре. Там они цвели бесконечно долго, в Ром-Белиате же — лишь несколько весенних дней. Весна на Материке была недолговечна и оттого особенно ценна.

Элиар был рожден не на Лианоре. Элиар был рожден в Великих степях, где воздух плавится и дрожит от жары и почти круглый год стоит сухое лето. Очарование отчетливой смены всех четырех больших сезонов он познал только в Запретном городе, и с тех пор набухающие и распускающиеся по весне вишневые бутоны прочно соединились в его сознании с золотыми годами ученичества, с изысканной архитектурой храма Закатного Солнца и, конечно, с самим Учителем.

Несмотря на это, еще очень долго после разрушения Ром-Белиата Элиар не мог спокойно взирать на цветущие деревья: бесстыдная красота их ранила душу и вызывала затаенный гнев от царившей в мире чудовищной несправедливости. Как все могло идти своим чередом, ни на день не прерывая заведенный уклад, в то время как Красный Феникс Лианора был мертв? В то время как его собственная жизнь, разбитая вдребезги, лишилась всякого смысла? Все должно было умереть вместе с Учителем. Все должно было облачиться в траур и скорбь, утратить радость и вечно хранить память о его ушедшем полубоге. Весеннее очарование природы, увядшая когда-то жизнь, упрямо пробуждающаяся вновь, казались Элиару неуместной, злой насмешкой над глубокой печалью, поселившейся в его душе.

И вот теперь снова снег, снова закат эпохи… на сей раз, возможно, последней: его молитвами черное солнце медленно убивает Материк. Снова Учитель находится на пороге смерти, снова Элиар ничем не может помочь. Даже мысль о наиболее вероятном развитии событий была непереносима: чувство глубочайшей потери с новой силой обрушилось на Черного жреца, мешая дышать, придавив к земле своей тяжестью. Садовая дорожка, по которой спешил он к наставнику, вела мимо уютной беседки. Сейчас внутри не было никого, кто мог бы спастись там от холода: пустая беседка одиноко стояла под небом, полностью укрытая цветущими ветвями и покрывалами снега.

Обуреваемый тоскливыми мыслями, со всех ног бежал Элиар в Красные покои, а тревога неотступно бежала за ним. В лицо летели колкие снежинки, на заметенной метелью дорожке оставалась цепочка неровных следов — и тут же таяла, растворялась и исчезала в заливающей мир пронзительно-яркой, слепящей белизне… а он все бежал, все твердил про себя как заклинание: «Учитель не может умереть». Как же тихо, как тихо было вокруг! Такая тишина стоит, только когда падает первый снег. Черный жрец хотел бы, чтобы сердце его было таким же холодным и мирным, но нет — в широкой груди билось, не зная покоя, яростное сердце дракона.

Казалось, уже завершилась вечность, когда он наконец-то ворвался в Красные покои и, на ходу замедляя шаг, решительно вошел в опочивальню. Бессменно находящийся подле Учителя Первый ученик вздрогнул и поднял голову на звук: от тягот ухода за больным он был белее полотна и выглядел до крайности изможденным.

— Учителю стало хуже, — опустив неуместные в сложившихся обстоятельствах формальности и приветствия, виновато сообщил Яниэр. Элиар понимал: никакой вины Первого ученика здесь нет, но все же тот не мог не чувствовать свою ответственность. День и ночь Яниэр усердно хлопотал вокруг наставника, пытаясь продлить тому жизнь, но болезнь была слишком сильна. Борьба с нею истощила Яниэра настолько, что он едва стоял на ногах и буквально шатался от усталости. — Черный недуг развивается слишком быстро… быстрее, чем мы способны ему противодействовать. Вены Учителя уже почти полностью почернели. Прости, Элиар, ничего утешительного я сообщить не могу.

Черный жрец безмолвствовал, будто не расслышал отнимающих надежду слов. Нет, невозможно! Он так долго ждал новой встречи с Учителем, а теперь тот покинет его навсегда… разве это справедливо? Его мечта, его наивная сказка длиною в четыреста лет пропала в один миг, превратилась в мимолетный снег, который исчезнет, истает без следа, как только выглянет солнце.

— Исцелять физическое тело, увы, далее бесполезно: оно слишком слабо, — с явным усилием выталкивая эти слова, продолжил Яниэр. Деликатный, чуть грассирующий голос северянина стал хрупким, точно хрусталь… ломкий голос этот неожиданно подействовал на Элиара как удар хлыста, так, что он отшатнулся. — Жизнь покидает Учителя. Очень скоро его… не станет.

Элиар бросил донельзя встревоженный взгляд на наставника: сквозь неплотно прикрытые муаровые занавеси под купол балдахина лился неясный жемчужный полумрак сегодняшнего снежного утра. Узкое лицо Совершенного было бесстрастно и похоже на маску, а кожа, кажется, стала еще бледнее, еще прозрачнее. Черно-серебряные волосы рассыпались по подушкам, остатки недавно выпитого снадобья влажно мерцали на четко очерченных губах. На изящной молочно-белой шее отчетливо проступали черные вены. Смотреть на них было больно.

Элиар почувствовал, что нервы сдают. Так, значит, там, в разрушенных заклятием Красных скалах, было последнее чародейство великого Красного Феникса Лианора? Объединенными усилиями они сотворили барьер, который в конечном итоге спас жизнь только ему одному? Это просто немыслимо!

Не желая думать об этом, Элиар тряхнул головой и заботливо поправил и без того лежащее идеально покрывало.

— Твоя черная магия очернила и извратила лотосную кровь Учителя, — словно в подтверждение его мыслей, тихо продолжил Яниэр. В бесстрастном тоне его не было ни малейшего намека на упрек и от этого как будто становилось еще невыносимее, еще мучительнее. — Он при смерти. Мне жаль, но Учителю ничем нельзя помочь. Выздоровление или даже замедление болезни более невозможно. Я говорю это как лучший врачеватель Материка, как великий жрец и как Первый ученик Красного Феникса Лианора. Я провел бессонную ночь подле него, прежде чем решиться на этот разговор. Все кончено, Элиар.

Губы его светлости мессира Элирия Лестера Лара чуть приоткрылись, и изо рта вытекла тонкая струйка крови. Незнакомой, совершенно черной крови, не имеющей священного аромата красного лотоса. Яниэр аккуратно промокнул ее салфеткой и вновь обратил на Элиара прозрачные как лед глаза.

— Я не сдамся, — сухо отрезал Черный жрец, отвечая на невысказанный вопрос.

Яниэр покачал головой.

— В твоих венах течет тьма, и ею была осквернена благословенная кровь Учителя. Отрава проникла глубоко и сумела добраться до сердца. Увы, теперь остается лишь ждать и готовиться к худшему. Мне тяжело нести такие злые вести, и я понимаю, как тяжело принять их… но попытайся отпустить прошлое. Учитель очень слаб и продолжает слабеть с каждым вздохом. Без постоянного очищения крови и вливания жизненной энергии он бы уже покинул нас. Но даже моих усилий недостаточно, чтобы помочь: воздействие черного цвета необратимо. Кровь Учителя не успела полностью вызреть и превратиться в лотосную, и, боюсь, завершения этого превращения мы не дождемся. Я прикажу подготовить погребальные дары, похоронную ладью и все необходимое для последних церемоний.

Элиар вскинул на него полный боли и гневного презрения взгляд:

— Ты всегда был к нему ближе всех… и смеешь поступать с ним так? В такой час ты смеешь отстраниться и отказаться от борьбы? Смеешь снова предать Учителя?

С невыразимыми чувствами Яниэр посмотрел ему прямо в глаза, будто пытаясь отыскать слова, которых не существовало. Так и не подобрав ничего стоящего, северянин наконец взял себя в руки и горько улыбнулся, этой странной, застывшей на губах неестественной улыбкой словно бы желая отгородиться от Элиара и его боли. Только что-то в надломленной позе обычно горделиво державшегося Первого ученика выдавало огромную растерянность и печаль.

— То, что должно произойти, произойдет, — без выражения, неестественно ровным и спокойным голосом сказал наконец Яниэр. — Если сможешь, прими это и смотри в грядущее без страха, без надежды.

Туго натянутая меж ними стеклянная сеть попыток примирения дрогнула и разбилась. От прозвучавших циничных слов Элиара передернуло. Он круто развернулся на каблуках, а в следующий миг почти потерявший контроль рассудок накрыла волна бешенства: внезапно удлинившиеся боевые когти дракона вцепились Яниэру в плечо: черненая сталь с легкостью разрывала не только расшитую серебром ткань, но и кожу, и мышцы. На белоснежных одеждах обличающе показалась алая кровь, весь рукав в несколько мгновений промок и отяжелел. Яниэр поморщился от боли, но не сделал попытки вырваться или как-то оправдать себя, без слов принимая всю доставшуюся ему ярость Великого Иерофанта.

Молчание Первого ученика вместо ожидаемых оправданий взбесило Элиара еще больше:

— Как смеешь ты вести себя так отстраненно, когда Учитель еще жив? — почти зарычал он. — Как смеешь быть столь спокоен и равнодушен и говорить о нем как о мертвеце? Убирайся прочь и не смей после этого называть себя его Первым учеником!