Наталья Корнева – Тень Серафима (страница 51)

В последний раз вдохнув благоухающий воздух, Себастьян поднялся по ступеням и осторожно толкнул входную дверь. Как и ожидалось, старая дверь была незаперта.

Мельница казалась необитаемой. Ювелир был полон светлых переживаний и не ощущал никакого дурного предчувствия. Слух, намного превосходящий человеческий, уверенно говорил ему, что в мельнице нет ни единой живой души.

Внутри царил прохладный сумрак и тишина. Глаза сильфа быстро перестроились и оглядели совершенно пустую комнату, в которой прежде, должно быть, хранили мешки с мукой, а может, использовали её для каких-то иных хозяйственных нужд.

Нет, в этой мельнице не было ровным счетом ничего подозрительного.

Должно быть, он ошибся, приняв её за таинственную девятую башню, о которой говорил дракон. Надежда ювелира стремительно таяла, уступив место скептицизму. Что может он взять и что оставить, если здесь совершенно ничего нет?

Впрочем, помимо этой комнаты в мельнице имелось помещение под крышей, которое тоже не мешает проверить, — хотя бы для очистки совести. Наверх вела узкая винтовая лестница. Ступив на неё, Себастьян быстро оказался на втором этаже и безо всякой задней мысли преспокойно открыл дверь.

Внутри его ждали.

Глава 22, в которой продолжается череда невероятных встреч

Ювелир и опомниться не успел, как время предпринять что-то было безвозвратно упущено.

Никогда прежде не ощущал он подобной беспомощности. Себастьян совершенно отчетливо отделил момент, когда утратил контроль и полностью перестал принадлежать себе. Произошло это в тот самый миг, как рука его неосмотрительно распахнула дверь, — в один-единственный миг!

Воздействие походило на ментальное соитие, произошедшее быстро, грубо и против воли.

Черт побери, как это было неприятно.

Себастьян не знал, сколько времени прошло с момента ментального удара до минуты, когда он начал вновь осознавать себя. Первое, что увидел наёмник, была поверхность темного дерева, и была она совсем близко. На этой самой поверхности, холодной и твердой, он и лежал ничком, касаясь пола лбом, а из приоткрытого уголка губ стекала горькая, больная слюна.

Несмотря на всю остроту ситуации, профессиональная сущность ювелира взяла верх, и он мысленно пустился в детальный анализ происшествия. Оценив своё состояние и легкость, с которой оно наступило, Себастьян пришел к неутешительному выводу: прямое ментальное воздействие, столь мощное и молниеносное, способны были осуществить только алмазы.

Прозрачные камни славились дурным влиянием на психику, а потому Себастьян внутренне возрадовался мастерству и опыту заклинателя, выдержавшего тончайшую грань между абсолютным оглушением рассудка и его необратимым повреждением. Еще чуть-чуть, малую толику сильнее, и ювелир так бы и остался лежать на полу жизнерадостным слюнявым идиотом.

Если честно, ощущения после ментального контакта с алмазами оказались необыкновенны: он стал, будто чистый лист, а жизнь вдруг заиграла новыми красками. Себастьян словно заново родился, вновь открывая для себя радость дыхания, зрения, слуха и прочих простых, но таких чудесных процессов, которые упускаешь из виду и совсем забываешь ценить в ежедневном круговороте обыденности.

Даже сами ощущения тела от контакта с полом были просто волшебны, напоминая о том, что хрупкая плоть эта продолжает существовать в бренном и греховном мире. И, как ни странно, желает существовать и дальше, а потому ювелир не торопился начинать разговор или как-то иначе пытаться действовать, предоставив право хода своему оппоненту, который сейчас безоговорочно являлся хозяином положения.

Повторения насилия совсем не хотелось.

Постепенно восстанавливалась и память: Себастьян вдруг вспомнил, что на один-единственный миг успел бросить взгляд на стоящего перед ним человека. Никогда и нигде прежде они не встречались лично, но ювелир, тем не менее, немедленно узнал мага.

Да и мудрено было не узнать — чеканный лик правителя Ледума был изображен на аверсе каждой монеты, которую выпускал городской монетный двор: золотой, серебряной или даже медной. Специфика профессии обязывала ювелира знать «в лицо» всех правящих лиц Бреонии, обладавших монетной регалией, а также гербы и девизы городов, неизменно помещавшиеся на реверсах. Помимо них ювелир мог легко перечислить эмблемы всех тридцати девяти монетных дворов, официально используемые ими виды гурта, гуртовые надписи, оттиски и прочие обязательные признаки, удостоверяющие подлинность денежных знаков.

И если монеты других городов периодически меняли внешний вид — в связи со сменой портрета на аверсе, — то монеты Ледума в этом плане отличались завидным постоянством и имели широкое хождение за границами городских стен. Как некий символ стабильности и надежности в переменчивом мире, они часто использовались для нужд межгосударственной торговли, потеснив на этом поле золотые монеты Аманиты, которые прежде господствовали безраздельно и официально обладали статусом основного резервного и платежного средства Бреонии.

Вспомнив проигранный им поединок в скорости реакции и своего противника, предсказуемо одержавшего верх, ювелир задумался. Лорд Эдвард обожествлял красоту, и сам мог считаться красивым мужчиной, но почему-то назвать его таковым у Себастьяна не повернулся бы язык.

Несмотря на идеальную правильность черт лица правителя, походившего на слепок из охлажденного воска, несмотря на совершенство линий высокой, статной фигуры, находиться с ним рядом было не по себе.

Красота должна быть приятна глазу и естественным образом внушать расположение. Внешняя безупречность лорда же скорее пугала, на каком-то подсознательном уровне.

Ювелиру впервые довелось встретить на своем пути человека столь возвышенного статуса. От лорда Ледума веяло силой, в которой крылось что-то противоестественное, что-то нечеловеческое. Одним своим присутствием он устрашал. Чертовщина какая-то. Было ли это влиянием энергетики алмазов? Врожденной авторитетностью? Сложно сказать.

Сила таилась в самой его спокойной, расслабленной позе, в каждом движении пальцев, в легком наклоне головы. В молодости, которая длилась, кажется, уже целую вечность. У Себастьяна не было сейчас возможности хорошенько поразмыслить над своим впечатлением, но нечто в этом человеке было не так. Нечто очень важное.

И самое главное — глаза. Это были глаза человека не современного мира, человека, видевшего многое из того, что существует ныне, и многое, успевшее кануть в небытие. Себастьян был не робкого десятка, но и он невольно вздрогнул, когда случайно заглянул в них, открыв дверь. Эти глаза зримо напоминали долгую зимнюю полночь. Холодные и темные, полные ворвавшегося в ночь ветра, они заставляли застывать под взглядом.

В них была только беспросветная льдистая тьма.

Так жутко, должно быть, смотрели самые первые ведьмаки, только познавшие сладкий вкус могущества. В те далекие времена древняя Бреония была еще единым теократическим государством, где государственная власть полностью принадлежала высшим церковным деятелям. Инквизиция не имела самостоятельности и была только частью Церкви, её вооруженной силой.

Манипуляции с минералами считались тогда общением с нечистой силой, именовались «богомерзким ведьмовством», и были строго-настрого запрещены. Люди, посмевшие заняться им, были прокляты и отлучены от Церкви. А потому инквизиторы с той же фанатичной ненавистью, что и сегодня Искаженных, преследовали и сжигали на кострах заклинателей, которые только-только начали открывать свои новые возможности…

С тех пор многое изменилось.

Годы шли, и ведьмакам удалось отстоять своё право на жизнь — и даже больше. Церковь постепенно утрачивала безграничное влияние на политику. Наконец, произошла Великая Схизма, и Церковь впервые раскололась сама в себе. Малая часть священнослужителей сохранила верность прежним убеждениям, большая же часть, уступив жесткому давлению ситуации, вынуждена была принять сторону своих врагов. Первые были объявлены еретиками, и совместные преследования Церкви и магов обратились уже против них.

Произошла Ночь Явления Истины, и белые одежды священников в одночасье сделались алыми. С тех пор никогда больше уцелевшие служители Церкви не надевали этот чистый цвет. Оскверненный и запятнанный кровью, он стал символом власти новоявленных лордов-протекторов.

…Вот и сегодня лорд Ледума традиционно был в белом.

Вскоре после тех злосчастных событий произошел вторичный раскол: объявив действия высших церковников братоубийством и отступничеством, от Церкви окончательно откололась Инквизиция, оставив таким образом священников без вооруженной защиты, в полной зависимости от ведьмаков.

Так центры силы поменялись местами. Мир стал иным, и вектор его развития непоправимо сместился.

Эти давние, кажущиеся сегодня нереальными события совсем уже стерлись из памяти людей, и лишь редкие сохранившие верность старой Церкви фанатики помнили о них.

Впрочем, немногим более реальными казались Себастьяну события текущего момента. Встретить самого лорда-защитника на каких-то забытых Изначальным городских задворках, да еще и в полном одиночестве? Уж скорее можно повстречать прохаживающегося в центре Ледума дракона… хотя это, наверное, всё же не совсем удачный пример.