Наталья Корнева – Тень Серафима (страница 24)

Осознав это, Себастьян задрожал от волнения. Он может вернуться. Он может снова увидеть Моник! Его Моник.

Крутанувшись на месте, как смерч, ювелир опрометью бросился назад, остро боясь не успеть, опоздать — опоздать даже здесь, даже в этой ничего не значащей зыбкой ночной иллюзии. Сердце бешено колотилось, словно в груди простого смертного. Краски бестолково смазывались, текли, сон таял, расползался по пыльным закоулкам разума. На поверхности наступает новый рассвет. Ослепительно-белые лучи солнца песчаными змеями вползают в мрачное чрево пещеры.

Всё менее реальным становилось происходящее, совсем отступив от событий прошлого. Медленно, мучительно медленно солнце восходило в самой его голове. Золотистые волосы Софии темнели и тяжелели, наливаясь насыщенной яркой бронзой, карие глаза затопила зелень. Выражение лица стало серьезнее, строже. Такое знакомое, до боли знакомое выражение. На щеках проступили чуть заметные милые ямочки, брови изогнулись сильнее, отчетливее. Накрашенный рот стал тоньше и приобрел естественную живую окраску, ничуть не став от этого менее зовущим, напротив… совсем напротив.

Образы Софии и Моник слились.

— Моник?.. — Себастьян наконец оказался к ней почти вплотную, так, что частое горячее дыхание касалось кожи. — Как долго я ждал.

Девушка, кто бы она ни была, ласково улыбнулась ему.

— Прости меня, Моник.

Не в силах больше совладать с чувствами, Себастьян заключил желанную подругу в крепкие объятия. Теплый, такой родной запах её кожи, волос вызвал спазм болезненного, почти забытого наслаждения, — долгожданного наслаждения. Где-то на заднем плане робко крутилась мысль, что всё это обман, мираж, сон… что Моник давно, слишком давно мертва, что лучше не бередить старых ран. Что ничего нельзя вернуть.

Но в этот миг мысль эта была невыносима, и Себастьян решительно прогнал её прочь, кинувшись в бездну страстей, сладких и горьких одновременно.

Губы их соединились.

— Что за чертовщина, — Себастьян едва удержался от неуместного желания протереть глаза. — А ведь я даже не был пьян.

Часы в комнате бессовестно показывали пятнадцать минут после полудня. Невероятно, чудовищно поздно — почти целый день насмарку. Полностью обнаженное тело Софии лежало рядом, бесстыдно разметавшись по простыням, грудь мерно и завораживающе покачивалась в такт дыханию.

Эта ослепительная нагота на миг парализовала взгляд сильфа, но уже вскоре тот ожил и продолжил своё увлекательное путешествие. Алый, похожий на раздражение след причудливыми узорами тянулся по белой коже, от основания нежной шеи по плечам и линиям живота, ниже, ниже… не оставляя никаких сомнений в том, где накануне успела побывать его рука с бирюзовым браслетом на запястье.

А успела она многое.

— Что за чертовщина, — настойчиво повторил ювелир, постепенно приходя в себя и припоминая события прошедшей ночи. — Этого еще только не хватало.

Тяжело, неохотно, мучительно события выплывали из сумрачных закоулков памяти, словно накануне вечером наемник уговорил не одну бутыль горячительного. Сначала кошмар, ну да это ладно, с ними он уже почти свыкся. Но почему-то сюжет сна стал развиваться иначе, чем всегда, под конец превратившись в откровенно эротическую фантазию, которая больше пристала горячему юнцу, в самом деле.

И вот теперь выясняется, что все грезы происходили наяву? С… Софией?! Как это вообще возможно?

Наваждение какое-то.

Разбуженная звуком его голоса, девица сладко потянулась и зевнула, смешно сморщив личико. Ювелир поспешно отвел взгляд от её прелестей и встал с кровати, скоро натягивая одежду. Мысли мужчины были в совершенном хаосе, но что-то глубоко внутри ожило и ликовало, ликовало неистово, бесстыдно… что-то, в чем он сам никогда бы себе не признался.

Но что же делать теперь? Что сказать?

Заметив смущение Себастьяна, избегающего смотреть на нее и хмуро косящегося в сторону, София кокетливо улыбнулась. В блестящих янтарных глазах, глазах-полумесяцах разливалась сытая медовая сладость. Вот ведь чертовка, разозлился ювелир. Ни малейшего стеснения у нее нет.

— Не делай такое скорбное лицо, Серафим, — соблазнительно промурлыкала девушка, похоже, решив, что после случившегося можно перейти на ты. — Всё в порядке: я не собираюсь заставлять тебя жениться на мне. Произошедшее ничего не меняет. Совсем ничего. Хоть это и было, признаюсь, неплохо.

Себастьян мысленно усмехнулся, немного успокоившись. Слава Изначальному, как камень с плеч свалился. Ну да, как он мог запамятовать — он же в Ледуме! Нравы здешних жителей испорчены с самого рождения. Культ наслаждений цветет тут пышным цветом, почитаемый за основной жизненный принцип и чуть не за единственный смысл жизни.

Даже само понятие семьи отсутствует в этом бесстыжем городе. Браки никем не регистрируются и не существуют даже неофициально: постоянно жить вместе людей заставляет разве только нищета или старость, но и в этом случае моральные обязательства не предусматриваются. Просто вместе выжить иногда бывает проще. Очень удобная жизненная позиция.

Родственные связи также не имеют никакой ценности. Рожденные в результате непродолжительных и случайных связей дети редко воспитываются дома. Это принято, в основном, в состоятельных домах или в среде аристократов, которые обязаны были оставить потомство, чтобы продолжить свой род и удержать высокое социальное положение.

Простые же граждане отдавали нежеланных детей в военные воспитательные дома, на попечение общества, где из них готовили идеальных солдат для обороны города или стражей для поддержания порядка и защиты режима. Некоторые матери относили младенцев в монастыри, и в этом случае дети получали суровое и жесткое воспитание, а общество — новых адептов святой службы, инквизиторов.

Инквизиция была таинственной и независимой организацией, местные отделения которой размещались во всех без исключения городах Бреонии, но центральная крепость, по слухам, располагалась где-то в самом сердце Пустошей. Инквизиция никогда не вмешивалась в сомнительные интриги политиков или в распри между городами, декларируя своей единственной целью безжалостное истребление нечисти. В ответ святая служба требовала такого же невмешательства в свои собственные дела. Имя и местоположение главного инквизитора, который, несомненно, должен был существовать, держалось в тайне и не разглашалось даже под страхом смерти. Впрочем, рядовым инквизиторам такие сведения вряд ли были известны.

Но… Себастьян вдруг заострил внимание на последних словах Искаженной. Как там… неплохо? Мужское самолюбие ювелира почувствовало себя уязвленным. Черт возьми! На его взгляд, это было, по меньшей мере, превосходно. Но Себастьян никому не собирался навязывать своего мнения.

— Рад, что вы, жители Ледума, свободны от глупых предрассудков, — сухо сообщил ювелир. — Таких, как нормы морали, например.

София только хихикнула и шутливо закрылась подушкой. Определенно, один ветер у нее в голове.

— Ну не злись, Серафим, — вдруг примиряюще протянула Искаженная. Она обернулась в простыню села на самый краешек кровати. — Ты любил её?

— Кого? — Ювелир полоснул по ней взглядом. Вскользь, но девушка инстинктивно съежилась, как полуслепой котенок. Которого без жалости окунули в ледяную воду и сейчас будут топить.

— Моник, — глаза Софии потускнели. Она тоже поднялась и начала одеваться, торопливо, угловато, разом растеряв всю напускную раскованность. — Ты называл меня ее именем.

Хмель прошедшей ночи выветривался медленно, с трудом. Естественно, все эти проклятые годы Себастьян не жил, как монах, давший обет безбрачия, но все связи наемника носили характер исключительно физиологический, не затрагивая потаенных струн души. Шутка ли — он послужил причиной смерти человека, которого любил — такое довольно сложно пережить. Однако, ювелир сумел. Ему даже удалось уверить себя, что эта трагедия навсегда выжгла в нем всё живое.

Вчерашняя ночь стала исключением, неприятным исключением. С удивлением для самого себя Себастьян обнаружил, что чувства, запертые на амбарный замок страданий, обязательств и самобичеваний, оказались задеты. Мутной волной поднялись они с самого дна души и затопили рассудок, вынося на поверхность всё неприглядное, тщательно забытое и сокрытое. Душа сильфа оказалась объята внезапным порывом страстей, объята, как пожаром, особенно быстро охватывающим сухое, давно мертвое дерево. Не думал он, что спустя десять лет столь остро ужалят его давние эмоции и переживания. Не думал, а зря.

Время, оказывается, не так уж хорошо врачует раны, как принято считать.

Себастьян вновь неодобрительно глянул на стрелки часов, которые и не подумали остановиться или хотя бы замедлиться. Уже половина первого: день стремительно таял. После слишком долгого сна голова сильфа была тяжела и категорически отказывалась соображать быстро. Всегда ужасно вставать так поздно — столько времени вычеркнуто из жизни. А ведь он еще ни на шаг не продвинулся в своих поисках.

Ни на шаг, чтоб ему провалиться!

Глава 11, в которой разыгрывается блистательная шахматная партия

Шахматная доска была простой, без вычурных украшений и росписи, отполированная до лоска сотнями сделанных ходов.

Материал — клен. Твердая, крепкая древесина благородного белого цвета с красновато-желтым отливом была пронизана мелкими сердцевинными лучами. Шестьдесят четыре клетки окрашены в классические черный и белый, безо всяких пошлых оттенков, без вульгарности полутонов.