Наталья Корнева – Тень Серафима (страница 21)
— Ты так жаждешь моей любви? — в тон усмехнулся мужчина. — Тогда дело совсем плохо. Впрочем, ненависть и вправду сложно бывает отличить от любви.
— Если отнять моё блестящее общество, твоя жизнь станет совершенно пустым, мучительным бременем. Я ведь обещал тебе ад на земле. Не знаю, как он выглядит на самом деле, если вообще существует, но мне кажется, это что-то подобное.
— Уж кто-кто, а ты совершенно точно узнаешь, как выглядит ад, — зловеще посулил мужчина. — Не сомневайся, однажды кто-нибудь отправит тебя туда на экскурсию в один конец.
— И почему ненавидящие меня так истово желают мне смерти? — лорд Ледума в недоумении качнул головой. — Смерть — всего лишь один-единственный миг, который зачастую даже не осознается. Мои враги могут только мечтать и просить о смерти — такую милость я оказываю избранным, в основном своим глупым оступившимся детям. Смерть — не наказание. Наказание должно длиться как можно дольше и в идеале приводить к раскаянию… хотя нет, в совсем уж утопичные идеи я не верю.
— Не сомневаюсь.
— В твоем случае наказание будет сопоставимо по времени с вечностью. Не думай, что после моей смерти что-то изменится, и новый лорд освободит тебя. Никто и не подозревает, что ты всё еще жив, ни в каких списках ты не числишься. Ты даже находишься не в тюрьме. И в тот день, когда я всё-таки не приду, ты познаешь, что такое настоящая тоска и безысходность. Ты погрузишься в пучину беспросветного отчаяния и вскоре окончательно сойдешь с ума. От тебя и теперь уже веет безумием, Шарло. Понимаю, понимаю: в сложившихся условиях трудно сохранить рассудок ясным, даже если воля тверда, как алмаз.
В ответ на недоброе пророчество Карл лишь саркастически хмыкнул, впрочем, не производя впечатление помешанного. Природный оптимизм помогал ему справляться с самыми тяжелыми временами и верить, что однажды что-то изменится.
— Тебя не проведешь, мой сиятельный лорд, — пренебрежительно откликнулся мужчина. — За столько-то лет пора бы и научиться разбираться в человеческих душах, не так ли? Но я тоже поднаторел в этом. И если я лгу тебе, как ты уверяешь, задумайся, кому лжешь ты сам? Не самому ли себе?
— О чем ты болтаешь, Шарло? — не понял правитель.
— Я нужен тебе не меньше, — а может, и больше, — чем ты мне. Твоя вершина недосягаемо высока — и одинока, ты умещаешься там только один. Стандартная плата за власть, стремящуюся к абсолюту. Но знаешь ли… ограниченность обречена бесконечно стремиться к абсолюту. Ты окружен людьми, но с кем из них ты можешь говорить? Не приказать, не унизить, не обругать, не напугать до полусмерти? Не услышать в ответ одно лишь раболепное, давно набившее оскомину «Слушаюсь, милорд», «Будет исполнено, милорд»?
Последние слова Карл произнес нарочно заискивающе, передразнивая угодливую, приторную подобострастность придворных. Лорд Эдвард поморщился, словно съел что-то кислое, но в этот раз промолчал.
— Ты изнурен их дотошным поклонением, — со смешком продолжал мужчина. — Они все тебе хуже горькой полыни осточертели… не так ли? Только со мною ты позволяешь себе откровенность. И ты приходишь сюда, приходишь, потому что тебе больше некуда идти. Ты дал им все возможные свободы, легализовал все пороки, но они всё равно остались рабами. Впрочем, на то и был расчет: вседозволенность всегда ограничивает больше, чем манящие, будоражащие запреты, которые так хочется нарушить. Ты прав, наверняка я буду горько сожалеть, если однажды ты не явишься сюда. Но это потом. А сначала — сначала я буду ликовать: упиваться мыслями о твоей смерти и представлять в красках,
— Ты хотел сказать, оборотнем? — колко уточнил лорд, одним лаконичным ударом прерывая этот поток мечтаний. Несбыточных мечтаний.
— Именно, — помрачнел мужчина, тяжело возвращаясь на грешную землю. — Однако, благодаря твоим стараниям, я уже и забыл о своей второй ипостаси.
Лорд Эдвард тем временем придирчиво обвел взглядом помещение, проверяя работоспособность наложенных информационных установок, поправил кое-где ослабевшие. По всему периметру камеры, так, чтобы до них невозможно было добраться, были зафиксированы нужные драгоценные камни, настроенные на удержание сущности заключенного в неизменном состоянии.
— Если ты недоволен, я могу закрепить тебя в ней. Скучаешь по когтям и шерсти, Шарло? Ну, посидишь на цепи год-другой, глядишь, снова захочется быть человеком.
— Делай что хочешь, пока я в твоем распоряжении, — равнодушно пожал плечами узник. — Кто знает, как всё обернется. А пока развлекайся.
Лорд Эдвард беззлобно рассмеялся, однако твердости характера пленника нельзя было не признать. Немалая душевная сила оставила зримые следы на его лице — следы размышлений, тревог и сомнений… следы принятых с кровью решений. Слишком резкие черты, слишком жесткие характерные складки.
— Когда же ты потеряешь свой оптимизм, Шарло? — правитель рассматривал пленника с каким-то естественнонаучным интересом, как лабораторную крыску. — Как наполовину зверь, ты должен был давно утратить нерациональное человеческое чувство — надежду. Но ее из тебя ничем не получается выбить.
— Ты прекрасно знаешь, что во мне доминирует человеческая природа, а не звериная.
— И тем не менее, ты не человек. Или лучше сказать — недочеловек, — лорд Эдвард желчно усмехнулся, отбрасывая маску доброжелательности. — Ты предал человеческий род за возможность пробуждения иррационального, за возможность уходить в обратный мир, мир с обратной организацией пространства и времени. Для людей ты навеки стал чудовищем. Кстати, если забыл, могу напомнить, когда ты последний раз примерял свою хвостатую ипостась. Тридцать четыре года назад, в тот самый день, когда я собственноручно вынужден был казнить своего сына. Я казнил его из-за тебя, а ты в это время пытался трусливо удрать из города, смекнув, что переворот не удался.
— Нет, Эдвард, — насмешливо возразил оборотень, ощерив клыки, которые даже в нынешней ипостаси очевидно превышали размер и остроту человеческих, — ты казнил своего сына вовсе не из-за меня. А из-за того, что тот был законченным мерзавцем и властолюбцем, и захотел прикончить тебя, грезя о титуле лорда. Он заслуживал смерти.
— Но ты же не станешь отрицать, по крайней мере, что именно ты надоумил его и любезно взял на себя все хлопоты по организации заговора? — на сей раз правитель пропустил мимо ушей панибратское обращение, хотя, безусловно, заметил, как его попытались слабо куснуть.
Глупый ручной оборотень всё никак не отвыкнет кусаться.
— Не стану, — охотно согласился Карл. — В какой-то мере я даже горжусь, что участвовал в той давней авантюре, пусть она и не удалась. Славные были деньки, славные люди. Ты ведь и сам наверняка вспоминаешь те времена? Когда вокруг еще были люди, которые позволяли себе мыслить.
— Мыслители зашли слишком далеко и превратились в преступников и заговорщиков, — отрезал маг. — Но довольно об этом. Предадимся ностальгии в следующий раз. Благо, времени у нас будет предостаточно.
— Да… я вижу, сегодня ты пришел не только поиздеваться и отточить свой язык, вспоминая о прошлом. Волны твоей ауры расходятся еще холоднее, еще невыносимее, чем обычно. Еще немного, и они начнут ранить даже мое физическое тело. Ментально я уже чувствую боль. Что случилось?
— Ты всё такой же блестящий интуит, как и прежде, Шарло, — вынужден был признать лорд Эдвард. — На это я и рассчитывал. Не буду томить тебя — посмотри сам.
Получив позволение, мужчина медленно поднял голову, устремив на лорда жесткий застывший взгляд. Глаза его оказались мраморными — желтый, зеленый и коричневый цвета расползались кляксами в радужках, проникая друг в друга, чуть расплываясь на витиеватых, неровных границах. Подобное крапчатое распределение цвета считалось для человеческой расы пороком, признаком дурной крови, хотя после долгих лет практики встречалось у некоторых магов, и было известно в их среде как «глаза цвета драгоценных камней». Несмотря на слабое, практически отсутствующее освещение, зрачки мужчины были стянуты в тонкие, едва видимые вертикальные черточки.
Нехорошие, опасные глаза.
Узник жадно вгляделся в стоящего перед ним правителя. Волевые, хищно заостренные черты лица расправились и осветились удивлением. Он будто бы смотрел внутрь: не на человека, а на вибрации его энергетики, на окраски его силы, по которым многое можно было понять.
Удовлетворившись, Карл обратил внимание и на очевидные внешние признаки — непривычно короткие белые волосы; необыкновенно простые, удобные одежды траурных цветов; защелкнутые на предплечьях боевые алмазные наручи с выгравированными на них трехлепестными лилиями, помимо стандартного набора перстней. Не привлекающий излишнего внимания темный дорожный плащ и высокие сапоги со штиблетами. За пояс заткнут массивный дисциплинарный кнут, которым при желании и должном мастерстве можно убить с одного удара. У левого бедра на богато украшенной перевязи — легкий, чуть изогнутый меч.
Карл хорошо знал этот великолепный клинок со сложной узорчатой гравировкой на лезвии — легендарный меч-призрак. Он пришел из тех давних времен, когда не было еще изобретено огнестрельное оружие, и умение фехтовать было необходимо каждому, чтобы выжить. Из тех давних, растворившихся в человеческой памяти времен, что и сам лорд Ледума. Конечно, сейчас меч представлял собой скорее элемент декора, нежели подлинное оружие. Хотя, чем черт не шутит, иногда и верную сталь приходилось пускать в ход.